В гостях у капитанши

В гостях у капитанши

Сегодня, мои дорогие читатели, я познакомлю вас с документальным рассказом «В гостях у капитанши», написанным мной два года тому назад.

В конце прошлого года ушёл из жизни один из героев этого рассказа – капитан дальнего плавания Галыгин Виктор Дмитриевич. И я, кажется, должна бы изменить название своей работы… Например: «Жил на свете капитан». Но речь ведь идёт не только о Викторе Дмитриевиче. С семьёй Галыгиных связывают меня многие, самые трогательные воспоминания.

31-го декабря я позвонила Светлане Ивановне. Какие уж там поздравления! Пыталась как-то утешить, что ли? Что-то желала, о чём-то рассуждала, что-то пробовала рекомендовать: Нестерпимо было слышать, как плачет овдовевшая «капитанша». Но я понимала её. Светлана Ивановна потеряла самого дорогого и самого близкого ей человека, которого так долго ждала, строила планы на будущее, когда им не нужно будет надолго расставаться. А он… Впрочем, об этом, и не только, дорогие читатели, вы узнаете, прочитав рассказ, с прежним названием, и лишь с небольшими сокращениями. Р.А.

   В гостях у капитанши

(С сокращениями)

За разговорами время пролетало быстро. Муж Светланы Ивановны, в недалёком прошлом капитан дальнего плавания, — интереснейший собеседник и рассказчик, которого не хочется прерывать даже вопросом. Говорит неспешно, абсолютно на равных, на равных настолько, будто бы и я, стоит только захотеть, запросто могла бы побывать во всех странах, причём, в составе его команды. Светлана Ивановна прощает Виктору Дмитриевичу, а за компанию и мне, нашу общую вредную привычку. Да только что за разговор с капитаном без трубки? Простите, без сигареты. Нет возражений и против рюмочки коньяка. Теперь капитан Галыгин на суше, и очень этому рад. Говорит, что даже из дома лишний раз выходить не хочется. Плавал далеко и подолгу не виделся с семьёй. У них два, уже взрослых, сына. Светлана Ивановна как-то рассказала мне по секрету, как их с мужем чуть ни разлучили. Получила она письмо от анонима, который сообщал о романе на корабле между капитаном и, кажется, докторшей. Да, там где женщин мало, выбирают они. А губа – не дурра. Только не было этого романа. Письмо написал в отместку, как выяснилось позже, человек, которого капитан вынужден был наказать, кажется, вплоть до увольнения. Светлана Ивановна уже готова была подать на развод, но отец вовремя остановил её.

Светлана Ивановна и Виктор Дмитриевич всегда очень любили друг друга, и не заметить это было просто невозможно. Ничего особенного не происходило: Никто из них не сюсюкал, Не называли они друг друга ни зайчиками, ни рыбками, не демонстрировали в присутствии постороннего человека своей привязанности, но, обращаясь Друг к другу просто по имени, столько нежности вкладывали в произносимое, что посторонний человек испытывал потребность притвориться чуть-чуть глуховатым

С ней я познакомилась в больнице. Мы оказались в одной палате, из которой я чуть было ни сбежала. Вернее, сбежала – в другую палату. Та, первая, была очень маленькая, и мне не хватало воздуха. Но, оказалось, в большой палате его было ещё меньше, потому что там находились лежачие больные. Как известно, в последнее время санитарки к таким не слишком-то спешат без вознаграждения. Дежурные (а дело было вечером) уже успели отметить меня в большой палате, но Светлана Ивановна с сопалатницей пришла взглянуть, как я устроилась, сразу всё поняла и предложила вернуться. И вот я попыталась вступить в переговоры с дежурной сестрой. Переговоры не увенчались успехом. В довольно грубой форме меня поставили, так сказать, или положили, — на место. И тогда… Бог мой! Это надо было видеть! Сопалатница отвлекала разговорами дежурную, а я, абсолютно слепая, со своей постелью и прочим барахлом стремительно мчалась по бесконечному коридору на прежнее место, где встречала меня самоотверженная капитанша. Да, капитанша. Именно так окрестила я её после более близкого знакомства. И на следующее утро, когда лечащий врач (Эта дама заслуживает отдельного рассказа), с воплем ворвалась в нашу «каюту», капитанша опять-таки взяла на себя роль моего ангела-хранителя. Многие творческие люди при нападках на них становятся совершенно беспомощными, забывают слова, которыми обычно можно возразить. Я не была исключением, а кроме того, чувствовала себя прескверно. Капитанша вышла с врачом, будто бы проводить, из палаты и говорила с ней тихо, но твёрдо. Я слышала только обрывки фраз, но и это лишь потому, что моя кровать была у самой двери. Не знаю, чем объяснить такое совпадение, но каждый раз, когда я здесь, на севере, попадала в больницу (Разумеется, разбитая и усталая от длительной борьбы с болячками), при первой встрече со мной почти всегда врачи говорили, дико вопя. Возможно, они принимали меня за глухую, как и многих незрячих. Но, вернее всего, их сходу раздражала моя слепота, возраст, нерусская фамилия,- понимала это, но поверить было трудно. Как бы то ни было, такой приём добивал меня, лишая остатка сил. А им, наверное, приятно и, радостно было ощутить свою силу. Я не шучу. Они, в самом деле, были очень довольны собой: Надо же, как запросто справились с этой… В последующем под влиянием и действий различных обстоятельств наступало примирение. Подробности весьма показательны, но не стану на них отвлекаться. О другом, и о других мой рассказ.     Итак, когда Светлану Ивановну выписывали, она определила меня на своё место, записала номер домашнего телефона и просила звонить. Оказывается, она заметила, что мы с ней примерно одной комплекции, заметила и то, что перед ней нищий писатель («Нищий» — определение от автора). Как человек деликатный, Светлана Ивановна ни словом не обмолвилась о своём желании как-то мне помочь, когда мы находились в больнице. Говорит – постеснялась. В то время я ещё жила в области. Она так щедро поделилась своими вещами, что несказанную щедрость проявила и я по отношению к своим знакомым.

А когда я переехала в Мурманск, капитанша со своим сыном привезли мне микроволновую печь и одеяло с подушкой. Подушки и одеяла у меня были, а вот печь пригодилась. Она предлагала телевизор и стиральную машину. Этого добра у меня нет и сейчас, но нет и места для такого счастья. Кто-то скажет: Мол, жена капитана дальнего плавания, и всего у неё – завались. Нет, друзья мои, дело совсем не в этом. Настоящая доброта проявляется именно таким образом: Всё видя, и всё отлично понимая, она ни разу не позволила себе унизить меня, подчеркнуть мою бедность и нужду. Приглашая в гости, не только кормила, но и умудрялась что-нибудь незаметно положить в мою сумочку. Виктор Дмитриевич тоже принимал участие в подобных процедурах, и тоже как-то незаметно, ненавязчиво. Оба они щадили моё самолюбие. И я изо всех сил удерживалась от лишних слов и выражений благодарности, дабы не смущать хозяев.

Теперь мы встречаемся значительно реже. Живу я далековато, хотя и в одном городе. По этой же причине редко вижу всех своих знакомых, с которыми свела меня судьба, когда приезжала в Мурманск, проводила творческие встречи. Есть нелюди, которым поручали оценить, какой жизни достоин слепой писатель. Тот, кто поручал, конечно же, был абсолютно уверен, что исполнители являются его единомышленниками. Оставлю в покое и тех и других. Всё же та удивительная чета, о которой мой рассказ, занимают меня куда больше и заслуживает большего внимания.

В 2006 году я записала диск. Пою (не могу сказать – исполняю) песни и романсы на свои стихи. Есть там среди прочих незамысловатый фокстрот, который так и называется: «Капитанша». Посвящается, конечно же, — Галыгиной Светлане Ивановне.

Во время работы над книгой «Маленькая страна» встретилась я с Николаем Воронцовым. Это незрячий выпускник саратовской школы,

— очень талантливый музыкант, пианист. Вспоминая наших педагогов, он сыграл для меня музыкальную композицию Василия Ивановича Калентьева. Сама я уже обучалась у его дочери – Тамары Васильевны. Композиция эта мне так понравилась, что я решила записать на диктофон и, возможно, когда-нибудь и что-нибудь сочинить. И вот после знакомства с капитаном Галыгиным и с его женой всё случилось само собой. Этим фокстротом завершала, как правило, свои не всегда весёлые выступления перед публикой. В припеве, когда я пою: «В море по уши влюблён, капитаном будет он, а я стану капитаншей…» народ оживлённо аплодирует, подпевает, и даже притопывает.

А в общем-то, ничего не изменилось. Друг другу, как и прежде, звоним. Меня всегда приглашают и ждут. Сердятся за то, что, бывая в своей специализированной библиотеке, не сообщаю о месте нахождения. Они живут недалеко от этой библиотеки. Да только сама я бываю там довольно-таки редко. Гораздо реже, чем хотелось бы. Как вы понимаете, она, библиотека для слепых, тоже от меня находится далеко, на противоположном конце города. Спасибо всё тем же нелюдям. Правильно! Зачем слепому писателю библиотека для слепых! Пусть сидит дома, и свои книги пишет сам для себя!

О чём это она? – Может спросить раздражённый читатель. Да так, ни о чём. Но на встречах задают мне разные вопросы. И вот, за одиннадцать лет моей жизни на севере только в одной аудитории не поинтересовались, когда я ослепла и какова моя национальность. Не заинтересовало вышеупомянутое, кого бы вы думали? Заключенных в колонии строгого режима. И в ещё одной – особо опасных преступников. Да, были у меня и такие зрители и слушатели. Кое-кто опять-таки может возмутиться: К чему, мол, такое вспоминать? Ведь, вон каких замечательных людей встретила. Пригласили, одели, обогрели, накормили, всегда ждут. Это правда. Да только, правда и то, что мало таких людей, как они, ничтожно мало. И уж, если быть откровенной до конца, должна сказать, что дороги мне были не подарки и угощения. Во всяком случае, не настолько дороги, чтобы отодвинуть на второй план понимание, уважение и корректное отношение этих людей ко мне как к человеку незрячему. Они никогда не задавали таких вопросов, которые могли бы вызвать неловкость, смущение или нежелание отвечать.

Однажды я засиделась у них до позднего вечера. В очередной раз не заметила, как быстро пролетело время. Виктор Дмитриевич рассказывал за столом интересные истории о своих путешествиях, и мы много смеялись. Он шутил, а Светлана Ивановна подыгрывала ему. Я решила вызвать такси. Светлана Ивановна сказала, что в это лето их сын Сергей подрабатывает, и можно попробовать позвонить ему. К сожалению, Серёжа был занят, но попросил знакомого водителя. Машина подъехала довольно-таки быстро. Провожая меня, Светлана Ивановна пошепталась с ним, и я поняла, что должна убрать свой бумажник на прежнее место. А ещё она попросила водителя:

— Пожалуйста, помогите дойти до подъезда.

— Хорошо, — ответил водитель.

Мне достаточно было услышать одно только слово, сразу поняла,- Водитель нерусский. Наверное, армянин, — подумала я. Будучи сама нерусской, бывало, позволяла себе спросить кого-нибудь о его национальности. Вроде бы, никто не обижался. И на сей раз, тем более, ехала в приподнятом настроении, спросила. Оказывается, не ошиблась. И вот опять, в очередной раз, услышала в голосе человека, оторвавшегося от родины, невыносимую тоску. Нет, это не лёгкая грусть, а именно тоска, страдание. Это то, что слышится в очень известной во все времена армянской песне «Ласточка». Ни один перевод её мне не нравился. Да и пели-то обычно два-три куплета. Нашла стихотворение Геворга Дадахяна и сделала свой перевод, который мне кажется удачным. Если пропеть всё стихотворение, получится невероятно длинная песня.

Неожиданно для себя я вдруг спросила:

— А хотите, спою Вам армянскую песню и на армянском языке?

Чувствую, — улыбнулся. А потом сдержанно ответил (видимо, не поверил):

— Ну, кто говорит, — не хочу? Конечно, да.

И я запела, сидя на заднем сидении. Спела два куплета. Он слегка затормозил. Раздался лёгкий щелчок, и последовал вопрос:

— Можно? Хочу кассету Вам подарить. По-армянски. Немножко, может, современный.

О современном он сказал, потому что моя песня, песня «Ласточка» была написана очень давно, и известна тоже очень давно. А эту кассету он вытащил из магнитофона. Она была ещё тёплой, как будто голоса, звучавшие в его машине, только что умолкли, не успели остыть. В какой-то миг я подумала, что, принимая этот подарок, может быть, забираю последнее, что поддерживает его на чужбине. Может быть, эта кассета и есть та тоненькая ниточка, не позволяющая забыть, кто ты и где ты. Знаю, нельзя отказываться. Нельзя обижать отказом. Я поблагодарила и долго держала в руке это тепло, наверное, согревавшее сердце этого молодого человека. От переполнявшей горечи и чувства сострадания вдруг стала задавать идиотские вопросы:

— А для себя у Вас есть ещё кассеты?

— Будет, — коротко ответил он.

— Скажите, почему, когда я садилась в машину, не слышала музыку?

— Я только слушаю, когда нет пассажиров, — Сказал он, подтвердив мои мысли. И это вовсе не потому, что музыкой наслаждаться приятней одному. Нет. Такое слушание в одиночестве объясняется страхом быть осмеянным, униженным чужими, чуждыми тебе людьми. Они могут ничего не говорить. Им достаточно высокомерно взглянуть на тебя. О чём только ни думаешь и чего ни вспомнишь, когда так долго приходится возвращаться домой через весь город. Читатель может спросить: Причём здесь именно армяне? Ну, что тут сказать? Побывала когда-то, во времена, которые теперь принято бранить, в Арзни. Делала записи в дневнике и всё собиралась к нему вернуться. Есть у меня и родственники армяне. Правда, живут они в Туркменистане, или в Туркмении – кому как нравится. Во время встречи с заключёнными в колонии особо опасных преступников тоже довелось познакомиться с весьма пожилым армянином, — как сейчас думаю, — с очень несчастным человеком, с которым так жестоко обошлась судьба на старости лет. Приходилось знавать здесь, на севере, и очень счастливого человека, представителя той же национальности, но, скорее всего, кроме национальности, между ними не было ничего общего.

Вспоминая об этих людях и уже непринуждённо болтая с водителем, я приближалась к своему жилищу. Попрыгав по знакомым мне и весьма чувствительным ухабам, машина затормозила.

— А можете ещё раз немножко петь? – Робко попросил Самвел. О чём он думал? Что вспоминал, слушая эту старинную армянскую песню? Нет, этого я не могла знать. И спросить тоже не могла. Я чувствовала то, о чём вовсе не обязательно говорить. Чувствовала потому, что сама не раз испытывала то же самое. Потому, что и я – не дома. И я тоже – на чужбине. Это и моя Ласточка, улетая, оставляет одну, а после возвращается, чтобы напомнить о тех краях и о тех днях, когда позволялось быть чуточку счастливей.

Январь, 2013

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *