Уснуть, чтобы проснуться(на французском языке)

Да кому он нужен?! Этот брайль?!

Дорогие читатели, многие из вас уже знакомы с эссе «Уснуть, чтобы проснуться». Было оно опубликовано и в журнале для незрячих детей «Школьный вестник», и вошло в мою книгу о саратовской специализированной школе «Маленькая страна». Правда, в книге речь идёт не только о школе, о детях и об учителях, о чём я уже писала в предисловии.

Но вновь вернусь к своему эссе. Думается, тема, которая затронута в этой работе, в наши дни особенно актуальна. Тот, кто заявляет: «Ну, скажите на милость, кому он нужен теперь? Брайль этот самый? Ведь слепые вполне обходятся без него! У них имеются всякие там компьютеры!» Замечу, люди, которые так рассуждают, сами совершенно не понимают, о чём речь. Не скрою, точно так же порой говорят и сами слепые: «На что он мне сдался? Жил же я раньше без него!»

Ну, да! Разумеется, жил. Потому что, если ты чего-то не умеешь, или, если чего-то не имеешь, — вовсе не означает, что ты не должен жить. И, разве может кто-нибудь сказать, например, так: «я чувствую себя гораздо счастливей, потому что не знаю брайль». А вот тот, кто знает и пользуется этой уникальной системой в повседневной жизни, может произнести эти слова без частицы «не» и с некоторым удовольствием.

Я могла бы привести немало примеров, когда незрячие, если бы знали брайль, временами не выглядели бы столь убогими и ущербными перед внимающей им аудиторией, беспомощно мямля что-то о том, что, мол, брайль не знаю, а память подводит.

А была бы в руках выступающего тетрадочка с конспектом, или, — небольшой блокнотик, не пришлось бы оправдываться, жалуясь на отсутствие памяти, не пришлось бы скучать терпеливой аудитории

в  долгих и мучительных паузах…

Случается, что «оратор», ставя себе это чуть ли ни в заслугу, энергично объясняет незнание системы Брайля тем, что зрение стал терять, уже будучи взрослым. Это намёк на то, что, вроде бы, и слепой, но, всё равно, не такой, как они, другие слепые. Возможно, кому-то из подобных деятелей не повезло с характером: Не хватило упорства, или не совладал с собственной ленью… Другому – не повезло с учителем, обучающим незрячих.

Не спорю, у некоторых слепых, потерявших зрение, будучи уже в преклонном возрасте, притупляется осязание. И всё же, моя коллега – Ставченко Евдокия Елисеевна, обучавшая брайлю людей разного возраста, в том числе, и тех, кому уже было за восемьдесят, творила чудеса! Её ученики становились заядлыми «брайлистами» — такой термин придумали наши педагоги.

Помню, когда я работала председателем городской организации в Алма-Ате, решила собрать группу интеллектуалов для изучения брайля. Большинство из них имели высшее образование, а некоторые – учёные степени, но не имели, к сожалению, зрения. Или же, оно было таким незначительным, что читать обычный шрифт эти «новоиспечённые ученики» не могли.  Опытного и доброжелательного педагога мне уговаривать не пришлось. Евдокия Елисеевна сразу же согласилась. Я раздобыла специальные буквари,

брайлевские приборы для письма, грифели и бумагу… Столы для занятий попросила поставить в моём кабинете: Мне было интересно, как будут осваивать брайль люди, ещё совсем недавно даже не имевшие никакого представления о нём.

Видели бы вы, как рьяно взялись они за учёбу! Приходили на занятия всегда вовремя. Если не получалось прийти, обязательно предупреждали. А как радовались успехам друг друга, не говоря уже о личных. Иногда жаловались мне, что осязание подводит. Я брала их натруженные руки в свои… пыталась утешить. Понимала, что, несмотря на возраст, плохое зрение, на них держалось домашнее хозяйство, внуки… Дачи с огородами… Вспоминаю об этих людях с великим обожанием. Не знаю, живы ли ещё наши тогдашние «студенты», и где они теперь. Но вот знаю точно, что одна из них – Татьяна Георгиевна Ермолаева, живёт в Ярославле, откуда и посылает брайлевские письма своим подругам в Алма-Ату. Думая об этом, я понимаю, насколько своевременным  и необходимым было то обучение. Брайль познакомил и подружил людей, которые уже почти утратили надежду на духовное общение, на возможность прикоснуться ещё когда-нибудь к духовным ценностям. Даже мысль об этом была невыносима для них. Старые друзья, — как обычно происходит в подобных случаях, — постепенно оставляли. Новые? Чтобы они появились, нужно общее дело, общие интересы, и… духовная близость. Я ведь уже говорила, что все они были образованные, имели учёные степени…

Интеллект, добротное образование, высокая духовность – всё это нередко парадоксальным образом у людей бездуховных вызывает враждебное чувство, приводит к отчуждению, и, естественно, — возникает непреодолимая преграда. Слава Богу, обучившиеся тогда у Евдокии Елисеевны оказались единомышленниками и очень дружелюбными людьми. Они говорили на одном языке. Вторым языком для них стал язык Брайля. И это ещё один ляп моих коллег, потому что никакой это не язык, а система чтения и письма для незрячих, изобретённая великим Луи Брайлем. А вот, язык Брайля, его родной язык – французский. И к этому я ещё вернусь сегодня.   Без странностей в нашей жизни, в общем-то, не обходится.

Когда-то я была знакома с одним незрячим профессором, который отлично владел брайлем, но очень стеснялся того, что вынужден в аудитории, в присутствии студентов, читать руками. Этот профессор, чтобы несколько отвлечь внимание студентов, придумал такой выход для себя: Он записывал конспекты собственных лекций по брайлю, но на обычных газетах, сложенных вчетверо, а иначе точки надолго не сохранить. Они попросту сотрутся, или же, грифель (приспособление для письма по брайлю) прорвёт тонкую газетную бумагу, и вместо точек, образующих брайлевские буквы, будут сплошные дырки. А «дырки», уверяю вас, — это не буквы. Хотя некоторые журналисты, излагая своё понимание системы Брайля, трогательно называют точки «дырочками». В то время конспекты лекций, написанные на сложенных вчетверо газетах, я воспринимала как своего рода чудачество профессора. Известно мне, что лекции его завораживали аудиторию, а сам профессор был очень уважаемым преподавателем. У него и память была блестящая, и речь — безупречная, но он и не думал отказываться от брайля. Брайлевский конспект помогал последовательно излагать материал и, вообще, чувствовать себя уверенно.

И ещё, несколько слов об одном открытии одного творческого человека, давным-давно владеющего системой брайля. Этот человек неизменно пользовался брайлем, и только брайлем,  потому что тотально слепой с раннего детства. Он всегда уважал в себе знание этой гениальной системы, понимал, казалось бы, все её достоинства, но был совершенно поражён своим открытием. Этот человек — старый знакомый моих читателей. Говорю сейчас об Анатолии Егоровиче Соколове, который живёт в Воронеже. Дело в том, что воронежская библиотека для незрячих – имени В.Г. Короленко весной этого года подготовила и издала своими силами замечательный поэтический сборник талантливого читателя Анатолия Соколова «Я свет познал в объятьях тьмы». Я тоже, в некотором смысле, поучаствовала в работе над данным сборником. Кроме того, мне посчастливилось присутствовать на его презентации, пусть даже виртуально, то есть, — в скайпе. Но речь о другом.

Библиотека сделала сборник Анатолия Соколова не только в плоскопечатном варианте, и не только озвучила его в исполнении потрясающего актёра – Вячеслава Амелькина, но специально для автора напечатала по брайлю один экземпляр и торжественно вручила ему…

После, уже из дома, он позвонил мне. Голос был настолько взволнованный, что я сразу решила: Он огорчён! Но чем? Что было не так? Ведь презентация прошла на «ура!» Столько замечательных гостей! Пришли даже радиожурналисты. Присутствовал директор музея Сергея Есенина – Егор Иванович Иванов. Отличный ведущий – из сотрудников библиотеки. Впрочем, активное участие всех сотрудников библиотеки – это уж, как всегда. Прозвучали стихи Анатолия Егоровича, песни, написанные на его стихи…

— Что случилось? Чем ты так расстроен? – Осторожно спрашиваю.

— Я скажу тебе, только ты, пожалуйста, не смейся! Знаешь, я впервые в жизни понял, почувствовал, ощутил каждой клеточкой своего организма, какое же это счастье!!! Понимаешь?

— Пока не понимаю ничего. Даже не догадываюсь. Ты о чём?

— О чём! Ты-то, наверное, уже забыла! А я… Я впервые почувствовал!.. Своими собственными руками прочитать своё напечатанное произведение! Так и с ума можно сойти! Это же совсем не то, что читаешь наизусть. Или, кто-нибудь читает… Пусть даже наш дорогой Амелькин! А тут – читаю сам, каждое слово прочитываю… Какое же, всё-таки, счастье – уметь читать по брайлю! Послушай, а с тобой, скажи честно, было так?

— честно? – Да. Питерская библиотека сделала и подарила мне мою книгу, напечатанную брайлевским шрифтом. Теперь она вдвойне дорога для меня. И читала я её как-то со стороны, что ли? Как будто она не моя.

Мы оба рассмеялись, и он сказал:

— Я это же самое испытал, но неловко говорить такое, да?

По-моему, никогда не расстанусь со своим брайлевским сборником! Берёшь его в руки и… пожалуйста, — ты безмерно счастлив! Потому что сам, абсолютно самостоятельно, без чьей-либо помощи можешь прочитать собственноручно то, что явилось тебе в бессонные ночи…

Итак, мы снова коснулись, пусть даже бегло и довольно-таки коротко, вопросов использования незрячими системы Брайля. Вероятно, долго ещё не стихнут споры: Нужен брайль? Или не нужен? Только и споры такие наводят нас на некоторые размышления… На размышления, надо сказать, далеко не самые весёлые.

И пусть то, что я хотела бы предложить далее моим любезным читателям будет ещё одним знаком уважения и преклонения, данью памяти великого гения Луи Брайля. Предлагаю эссе «Уснуть, чтобы проснуться» в переводе на французский язык, на родной язык самого Луи Брайля.

Сердечно благодарю за помощь в восстановлении текста Надежду Редькину.

S’ ENDORMIR, POUR SE REVEILLER
Hitch your wagon to a star. Emerson

Turn up the ligth, I don’t want to go home in the dark.

O’Henry

Une petite main frêle touche timidement le support de métal froid. Un certain temps passera et les doigts de l’enfant deviendront plus habiles et la main, plus ferme, recouvrira la vue. Mais, pour le moment, cette main, perçant scupuleusement chaque trou, remplit les carreaux, l’un après 1’autre. De l’autre côté de la feuille apparaissent des petits reliefs quadrangulaires. Les premières lettres… Les premiers mots…

Au debut de la leçon les élèves se tiennent droit sur leurs sièges, mais bientot la maitresse doit répéter de plus en plus souvent: » Relevez vos têtes, tenez-vous droits !». Moi aussi, un moment, je m’ incline pour aider mes pauvres mains de mon front, encore plein de vigeur. J’ai 1’impression, ainsi, que mon travail avance plus vite, avec plus de facilité. Après quelques lettres je me redresse brusquement, mais .. trop tard.. La maîtresse m’a déjà remarqué et prononcé mon nom. Mais cela ne m’arriva qu’une seule fois: je trouvais cette pause indigne, elle blessait mon amour-propre maladif.

«Maman lave la vitre» lisent les élèves de ma classe, syllabes par syllabes. Pour ma part, je connais déjà toutes les lettres et lis couramment, quoique j’ai commencé à étudier plus tard que mes compagnons.

Mon père m’amène à l’internat toujours à l’heure, mais je ne veux pas rejoindre mon groupe. Je me traine en pleurant le long des corridors et des salles encore vides. Une fois même on me fit rentrer de force dans ma classe. Je ne finissais pas de pleurer, même pendant les leçons de musique.

La nuit est tombée. Dans une salle immense d’une vieille maison segneuriale il у a 54 lits, serrés les uns aux autres. С est le dortoir des filles, le plus grand de l’internat. Je cache mon visage sous l’oreiller et, presque sans bruit, je pleure mon destin, le destin solitaire de la plus petite reprouvée de cette étrange école. Tout à coup quelqu’un relève doucement l’oreiller, essuie mon visage avec une serviette rêche et, pour ne réveiller personne, me murmure à l’oreille: «Que Dieu te protège!… A quoi pensent tes parents? Comment peuvent -ils laisser vivre ici une si petite fille!?… Ne pleure pas mon enfant!

La nurse borde mon lit et d’une voix encore plus faible, mais plus chaude, me chuchote: » Tu sais, je t’ai apporté un livre. Si tu veux tu peux lire un peu, ça te consolera, ça aide à oublier… ta tristesse se dissipera et tu t’endormiras. Bois un peu d’eau et essaye de lire!

Oh, quelle’etait admirable cette nurse! Chère et douce tante Natacha! Comme tu étais bonne et comme tu avais raison! Oui, bien sûr, cela aide. Cela a aidé beaucoup mes compagnons d’infortune. Plus tard cela m’aidera, moi aussi. Cela m’aidera non seulement à m’oublier et à m’endormir, mais aussi à me reveiller et me rappeler à la réalité, et, calmant mon coeur par un effort de volonté, à continuer à vivre. Mais alors… le livre me parut énorme et lourd, les points, dispercés en désordre sur la page, piquants et méchants au touche» .

II

Nous connaissons la verité поп seulement par la raison, mais encore par le coeur
Pascal
Ma première classe. Sur l’un des murs on avait suspendu une sorte de stand en toile de sac, sur lequel étaient cousues des pochettes en tissue. Leur nombre était égal au nombre des écoliers. En haut du stand la maîtresse avait écrit en grosses lettres: «Ce que je lis». Certaines pochettes restaient vides jusqu’à la fin de l’année scolaire, d’autres grossissaient peu à peu sous l’effet de cartes, sur lesquelles étaient inscrit les titres des livres que chacun de nous avait lus. Les pochettes étaient disposées par ordre alphabétique. La mienne se trouvait à la première place, mais n’était pas la plus volumineuse. Je relisais plusieurs fois le livre qui avait impressionné mon imagination d’enfant solitaire: «Sans famille» de Hector Malot, «Kachtanka» de Chekhoff, «Le garçon en gutta-percha» de Grigorovitch, «La fille aux allumettes» d’Andersen, etc, etc . Je n’aimais pas beaucoup les contes populaires russes; la realité qui m’entourait ne me permettait pas de sentir leur attrait et leur charme probablement parce que, pour moi, cette réalité était beaucoup plus pénible, plus néfaste. Par contre les contes d’Andersen et de Wilde laissèrent en moi une forte impression pour toute ma vie, ils m’impregnèrent de leur beauté, de leur poésie et de leur charme tout particulier.

Quant à la poésie, elle fût pour moi comme un tourbillon impétueux qui m’entraina fatalement dans son abime, duquel il ne m’a plus jamais été donné de sortir. Si tôt que j’ai appris à lire je trouvais aisement ces fleurons poétiques, mes doigts au louche subtile sentaient leur attrait, leur chaleur bénéfique, leur force vivifiante et tout mon être se pénétrait de leur douce et merveilleuse beauté La poésie vibrait en moi en un chant féérique, une musique qu’il m’était impossible de reproduire, de répéter, mais que je pouvais toucher de mes mains et entendre par le coeur. II est impossible d’exprimer la musique par la parole parce qu’en aucune langue il n’y a de mots susceptibles de la transmettre, parce qu’elle se répand dans l’espace par elle-même, parce qu’elle connaît le language d’un jardin en fleurs et d’une tombe muette et sombre. Est-il donné à quelqu’un de comprendre cette langue mystique, cette parole sans mots? Peut-être 1’oreille «voyante» de l’aveugle? De l’aveugle qui, touchant de ses doigts subtiles le relief des notes, saisit tout à coup leur sens et leur redonne leur chaleur ensorcelante et inexprimable.

Mon amour pour la poésie grandissait de jours en jours. Je récitais des vers comme une priѐre, je pouvais les chanter, je les murmurais pendant mes longues nuits sans sommeil. Je me berçais de leur rythme, du rythme de la vie. Le rythme – с’est 1’ordre. Et sans ordre la vie de I’aveugle est impensable.

III

Il faut cultiver notre jardin
Voltaire

Les livres petits-poucets. C’est ainsi que s’appellent les petits cahiers dans lesquels les élѐves des grandes classes recopient des contes et des recits pour nous, les petits. Moi aussi j’essaye de compléter notre bibliothѐque de livres petits-poucets. La maîtresse, le regard sévѐre, me prévient qu’il faut faire cette copie avec beaucoup de soins, sans commettre de fautes.

Je m’applique assidument à rassembler les feuilles des cahiers avec du fil et d’une enorme aiguille de bourrelier. 1l n’ у a que la couverture que je confie au maître ou au précepteur pour qu’il m’écrive en lettres «voyantes» le titre et le nom de l’auteur, quant au reste, у compris la deuxiѐme page, je les travaille moi-même. En haut de la page, bien au milieu de la ligne — j’ai au préalable calculé le nombre de carreaux des deux côtés — j’écris le nom de l’auteur. Au milieu — le titre de l’oeuvre que j’encadre d’un ornement de lettres de 1’alphabet Braille. Par exemple en haut de la page, je dessine toute une série de lettres «yo», je souligne le titre avec une ligne de lettres du type «yi». Je joins ces deux lignes parallѐles par les lettres «rv» ou «ut» en séries ondulées, formant ainsi un cadre qu’il me faut absolument symétrique. Beaucoup de variantes sont possibles. Ainsi je peux faire un cadre double; ou bien je peux «dessiner» un grand cadre en suivant tout le périmѐtre de la page. Pour cela je me sers le plus souvant de la lettre «tch». Un tel cadre donne à  mon travail un air d’austerité. Evidamment pour une personne à la vue normale, une telle disposition de lettres peut paraître absurde, dénuée de sens.

A chaque «publication» d’un nouveau livre petit-poucet mon imagination devient de plus en plus active et créatrice. Ainsi j’ai organisé, moi — une élѐve de deuxième — ma propre imprimerie, ou j’étais en même temps et décorateur et metteur en pages et relieur et correcteur. Une telle activité se poursuivit pendant plusieurs années et il faut dire que mon «entreprise» marchait exclusivement sur une base bénévole. Aujourd’hui je serai curieuse de savoir s’il reste encore quelques uns de ces livres petits-poucets dans la bibliothèque scolaire actuelle.

IV

Something in hand is better than no birds
Jonson
Des millions, des milliards de points… S’il était possible, maintenant, de rassembler tous mes livres petits-poucets, tous mes cahiers décohéré (les cahiers de musique compris), mes notes de cours d’étudiante, mes notes de journal, mes carnets et mes manuscrits, je ne crois pas que tout ce matériel pourrait tenir dans mon appartement, même si on le débarrasse de tous les objets qui l’encombrent.

Les vacances d’été. J’ai terminé la troisième classe avec la mention «très bien», mais ma mère ne s’intéresse pas à mes succès scolaires. Elle s’occupe beaucoup plus de ma santé. Même pas de ma santé en général, mais de l’état de ma main droite. Par suite de l’effort incessant qu’elle a subi pendant 1’année scolaire, cette main s’est déformee au poignet et un durcissement en forme de cône s’est formé à la base du pouce.

Tôt le matin, mon père parti à son travail, je reste seule, sans défense, avec ma mère. Je suis assise devant le broc à eau, tremblante de peur et de froid dans l’attente de la douleur que je vais subir. Maman, après avoir trempé le savon dans l’eau bouillante, en savonne abondamment les paumes de ses mains et commence à me masser les parties malades de la mienne. Des filets de vapeur montent du broc d’eau, mes cris de douleur réveillent toute la maison. Je crie, mais ne me débats pas, et ma mère ne réagit pas à ma douleur. Cette opération fût répétée beaucoup de fois durant quelques jours. Le durcissement disparut et mon poignet reprit sa forme naturelle.

А

Les jours féries nous nous rassemblons en groupes, nous chantons, nous faisons toutes sortes de projets fantaisistes: Qu il serait bon d’être maintenant à la maison, ou bien ne serait-ce pas merveilleux si cette table se transformait en une énorme tarte à la crѐme. Mon désir est plus réaliste: je voudrais qu’un de mes camarades arrive en courant pour me dire que mon pѐre est arrivé pour me voir. Une des filles de notre classe n’a ni pѐre, ni mѐre; mais, elle aussi, a un désir: elle voudrait que le poinçon en acier se transforme en poinçon en velour et notre papier devienne de la soie. Son désir est pour le moins inattendu, risible et même absurde peut-être, mais à moi, il me plaît malgré tout. Bravo!

A l’école on nous parlait de Louis Braille depuis la premiѐre classe. Mais soit qu’on ne nous disait pas ce qu’il fallait, soit que nous étions encore trop naïfs, mais en ce temps-là nous n’étions pas encore capables de comprendre toute l’ampleur de cette invention géniale. Quoique nous comprenions que ce systѐme, grâce auquel nous pouvions lire et écrire, nous était aussi indispensable que l’air que nous respirions et je crois que cela est la meilleur preuve du génie de cet homme et de la valeur incontestée de cet alphabet à 6 points, de sa destination suprême.

Mais en réalité l’aveugle ne commence à comprendre et à apprécier toute l’ampleur de cette invention géniale qu’à l’âge mûr (surtout si c’est un intellectuel ou un artiste), lorsqu’il jette un coup d’oeil en arriѐre sur sa vie passée. Malheureusement beaucoup d’entre nous ne comprennent que trop tard qu’ il ne nous est pas donné de nous échapper de notre propre destin.

Les poinçons en velours et le papier en soie — ce ne sont que des fantaisies d’enfants. Mais les mains calleuses de l’aveugle, qui se posent sur un livre ouvert, sont en quelque sorte le symbole de son humanisation, de sa renaissance.

Tout l’appareillage typhlostique (у compris les appareils ménagers), les machines à écrire et à compter, les dictaphones, les ordinateurs — aucun aveugle ne refusera de s’en servir. Mais dans la vie courante je ne peux me passer d’un simple Braille, d’un poinçon qui me donne une sensation de liberté et par cela même me rapproche au maximum des possibilités d’un homme à la vue normale. Une habitude? Oui, bien sûr, l’habitude aussi, mais pas seulement. Je n’ai jamais pu me servir convenablement d’un dictaphone: j’appuie fortuitement sur un bouton et un numéro de téléphone ou des notes, enregistrés quelque temps auparavant, disparaissent à jamais.

Une bibliothѐque Braille à la maison, с est, vu son énorme volume, un luxe qu’un aveugle ne peut se permettre. Ma bibliothѐque personnelle est minime, mais j’у tiens infiniment. Le plus important, c’est qu’elle est toujours avec moi. Et encore mon véritable plaisir с est de lire le livre moi-meme, avec mes propres mains. Je lis et relis des pages entiѐres, des lignes, des mots, j’admire une phrase, un jeux de mots. Cela me permet de comprendre une situation, d’approfondir ma conception des choses et du monde. II faut à tout prix conserver son individualité propre pour ne pas perdre le sens profond de la vie, acquis par soi-meme.

(Перевод И. Софиева)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *