Судьбы и судьи.Ночной рейс

Ночной рейс

Кто-то сказал о военных, что это – единственные люди, у которых особенно развито чувство собственного достоинства, уверенность в себе, накрепко усвоенная привычка не только командовать людьми, но и отвечать за них. Именно таким  был мой московский знакомый Валентин, плюс – абсолютная пунктуальность. С внушительным букетом гладиолусов для меня и с шоколадкой для моего сына в точно назначенное время он вошел в номер гостиницы. Я заканчивала сборы. Оставалось уложить то, что укладывается в последнюю очередь: пижама, халат, домашняя обувь, зубные щетки, дорожная еда и питье (на всякий случай).

«В дороге каждый грамм-килограмм», — наставительным тоном поговаривала часто одна моя приятельница. Но ничего не поделаешь: вещей опять набралось слишком много – сумочка для сына, сумища и чемодан для меня. А тут еще знаки внимание… Принимая цветы с благодарной улыбкой, внутренне я испытала раздражение, а вслух робко предложила:

— Может, подарить цветы дежурному администратору? Ведь нас так хорошо устроили в этот раз.

О том, что администраторы уже получили от меня кое-какие подарочки, я, разумеется, промолчала. Валентин самолюбиво возмутился, но проявил оперативность.

— Цветы понесет мужчина, — заявил он категорически и вручил гладиолусы «мужчине».  «Мужчина» же подержал букет вначале одной рукой, потом прихватил другой, а пока мы останавливали машину, опустил его и держал, как веник. В машине я немного успокоилась, забрала цветы и на миг всё поняла: как трогательно и какое счастье получать цветы, и как нелепо и оскорбительно было мое предложение.

Мы приехали в аэропорт вовремя, то есть к регистрации, но, увы!.. Рейс на Ульяновск задержался. Знала, что Валентин спешил на службу, предлагала распрощаться, уверяя, что все будет нормально, что мы уже почти на месте. Знала и то, что в аэропорту, с ребенком, с вещами, среди массы чужих людей, занятых своими проблемами, нормально быть не может. И всё же, не хотелось злоупотреблять добротой и расположением этого человека. Еще часа полтора он оставался с нами, делая внушение сыну, говоря, что ему как мужчине, пожалуй, уже можно меня доверить. «Мужчина», в очередной раз, ловко парировал:

— Я маленький, а мам уже большая.

На том и расстались

Время тянулось невыносимо долго. Уже слышался ропот недовольных, а рейс все откладывался и откладывался. Предлагали написать жалобу, собрать подписи, но предлагавшего не поддержали: видимо, слишком устали. Бедные цветы…  Они снова вызвали у меня раздражение. Я перекладывала их с места на место, лихорадочно вспоминая, куда положила масло, колбасу, сыр – на дворе июль. Наш приезд совпадал с днем рождения племянницы, а Ульяновск называли голодным городом.

Прошел час, и еще, и еще. Сын проголодался, стал хныкать: вот он – «всякий случай». Попросить присмотреть за вещами некого: пассажиры озлоблены бесконечным ожиданием. Я испытывала острую жалость к сыну, который капризничал, хотел спать, к поникающим цветам, да и к себе тоже. Предстоящая встреча с родственниками перестала радовать. Вместе с физической усталостью начинали одолевать тяжелые мысли. Близилась ночь.

Наконец-то объявили регистрацию и посадку на наш рейс. Я взяла вещи, многострадальный букет, сумочку из рук сына, которую он явно намеревался протащить по полу. Ему предложила ухватиться за мою юбку. Решилась обратиться в медпункт, попросить помочь при посадке. К счастью, ко мне были благосклонны, и дежурная сестра вызвала машину. Таким образом, мы оказались первыми пассажирами на борту, заняли места ближе к выходу. Я принялась расталкивать нашу поклажу, а сын вдруг взбодрился и стал засыпать меня вопросами. Как большинство мальчишек в его возрасте, он был не равнодушен ко всякого рода технике. Некоторое время мы сидели одни, являясь невольными свидетелями последних приготовлений к полету. Экипаж был не менее измучен ожиданием. К усталой бортпроводнице обратилась провожающая дежурная:

— Слушай, как быть с этими немцами? Ужасно неудобно – такая задержка!..

— А, наплевать… Похрапят в пути и успокоятся.

— Да подожди ты?.. Надо хотя бы извиниться. Немецкий знаешь? Сможешь? – настаивала дежурная.

— Ой, да пошли они!.. – беззастенчиво предложила бортпроводница немцам конкретный аккузатив.

— Уже идут! Ладно, пока… — быстро попрощалась дежурная и сбежала по трапу.

Туристы, печатая шаг, громко смеясь и разговаривая, проходили в салон. Может быть, слишком громко для ночного времени. Я прислушивалась и четко улавливала отдельные фразы, характеризующие  нас, русских, что-то вроде: «Тише едешь – дальше будешь» или «Русским некуда спешить». Самолет чуть подрагивал в такт их уверенным шагам. Сын разглядывал их с нескрываемым любопытством, и ему передалось настроение гостей – захотелось пошалить. Вдруг он нажал кнопку вызова бортпроводника. Раздался звонок, а затем дружный раскатистый смех. Ночь в дороге, оказывается, не всегда время сна. Прямо за нами расположилась степенная, пожилая пара. Они тихо, заботливо спрашивали о чем-то друг друга.

Через несколько минут салон заполнили наши земляки, хмурые и не стесняющиеся в выражениях в адрес Аэрофлота. Слышно было, как переговаривались члены экипажа: оказывается, что-то случилось с переводчиком, и он не летит с группой. А туристы из ФРГ совершенно не владеют русским.

— Да куда они денутся? Похрапят, — снова я услышала знакомы голос. Другой голос заглушил шум мотора.

Пристегнули ремни, но спать никто не собирался. Все оживленно переговаривались. Я старалась как можно аккуратнее держать цветы, чтобы теперь уже сохранить их до конца нашего путешествия. Прислушивалась к немецкой речи, выуживая отдельные слова, фразы. Тут я услышала обращение в микрофон:

— Уважаемые пассажиры, нет ли среди вас владеющих немецким языком в такой мере, чтобы принести извинения от имени аэрофлота нашим гостям за задержку рейса?

Все разом загомонили.

Айн, цвай, драй, фир,

Ин ди шуле геен вир,-

Продекламировал какой-то остряк. Все, включая гостей, рассмеялись.

— Я могу по-японски. Они поймут: японский все знают, — продолжал упражняться в остроумии еще один пассажир.

— Я могу по-русски, но тоже все поймут, — грубо пошутила молодая женщина, сидевшая недалеко от нас. И снова все рассмеялись, и дольше и громче других  гости.

Внезапно мой сын вскочил на кресло и крикнул: «Мама знает немецкий! Она все знает!» — с явным удовольствием добавил он. Хотел что-то еще сказать, но ко мне уже подошли и недоверчиво вопрошали: «Вы можете? Скажите им пару слов, пожалуйста». Я встала, повернулась к пассажирам, чувствуя неловкость еще от того, что в руках у меня по прежнему были цветы, попросила прощение за тех, от кого пострадал и сама. В следующую минуту защелкали ремни, ко мне подходили гости, благодарили,  выражая восхищение моей особой и сыном. А он тем временем получил целое состояние в виде сувениров, значков, жвачек, конфет. Разгуливая по салону и одаривая завистливых ребятишек, он не заметил, как разорился. Вернувшись на свое место, устроился на моих коленях, предварительно подняв подлокотник, разделяющий нас, крепко заснул.

Одной рукой я придерживала его, а в другой – о, Боже милостивый, — все те же цветы. Сидящая за нами пара заговорила со мной. По возможности повернувшись к ним, главным образом, повернув голову, я попыталась включиться в разговор. Разговор мой с ними тоже был по возможности. Отвечала на вопросы: где училась, кем работаю, где живу. Они называли города, в которых побывали, много интересного, — говорили они. Отмечали, что у нас все дорого стоит, а люди одеваются богато. Говорили, что все у нас хмурые и редко улыбаются. Я решила сразу за всех улыбнуться: вроде бы это по-хозяйски.

Неожиданно дама, зашуршав чем-то возле моего уха, сказала: «Я хочу, чтобы Вы нас запомнили. Это – маленький подарок». Приподняв колено, чтобы сын не свалился, я протянула руку за шуршащим пакетиком. В нем лежали маленькие разноцветные застежки-молнии. Поблагодарив, я вдруг сообразила: наконец-то… так замечательно можно пристроить мой букет – и ответный жест, и рука освободиться. Я протянула ей цветы и сказала: «Я тоже хочу сделать Вам подарок. Желаю здоровья и счастья». Дама поднялась с места, поцеловала меня и… исчезла. Через минуту явилась с девочкой и представила её: «Инга. Она в нашей группе. Сегодня ей исполнилось шестнадцать лет. Вы подарили ей эти цветы». Дама говорило неторопливо, размеренно, видимо, чтобы я поняла правильно. Девочка звонко засмеялась, прижалась ко мне щекой, порывисто обняла, чмокнула и несколько раз проговорила: «Данке щен!» Я пожала ее тоненькие холодные пальцы, и она быстро отошла.

Все затихли, кое-кто задремал. А на меня нахлынули воспоминания. Я вспомнила свое детство в маленьком уральском городке, где после войны, в пятидесятые годы, работали пленные немцы. Стройплощадка была обнесена высоким деревянным забором. В пять часов вечера их выводили под конвоем и куда-то увозили на специальных машинах. Обычно, к концу рабочего дня, мы облепляли этот забор: Одни наблюдали в щелочки за тем, что происходит, другие – посмелее, уже постигшие азы иностранного языка, – вскарабкивались на забор и пытались завести переговоры.

Мой старший брат (он был старше меня на восемь лет), уже учился в школе и, к счастью, изучал именно немецкий язык, зубря перфекты и плюсквамперфекты. Да, к несчастью, все мы, как нарочно, так изучали иностранный, чтобы никогда и не при каких обстоятельствах не заговорить на нем. Гейне, Гёте, Шиллер – не потому ли слишком поздно узнала я эти имена? А пока приходилось довольствоваться знаниями, которыми делился со мной мой старший брат.

Он крепко держал меня за ноги, а я, пристраиваясь на заборе, развивала собственную дипломатическую школу. Наблюдая за людьми, которые носили ведра, щетки, какие-то палки, лопаты, корзины, вначале я выкрикивала что-нибудь по-русски, например: «Эй, рыжий!» Видимо, слово «рыжий» мне казалось интернациональным. На меня оглядывались, улыбаясь, и тогда я посылала воздушные поцелуи. Слышался смех. Далее, я приступала к переговорам, звонко приветствуя: «Гутен таг!» Несколько голосов нестройно, посмеиваясь, отвечало на мое приветствие. После этого, пренебрегая всякими там артиклями, я выкладывала все подряд: «Мутер, фатер, кнабе, кляйн, гросс, тафель, орднунг, хефт, вас ист дас…»

— «Кляйн», — подсказывал мне брат снизу.

— Уже говорила! – огрызалась я, сердясь на то, что так скоро истощился наш словарный запас.

— Будешь так говорить, сейчас стащу! – угрожал он.

Брат не прощал непочтительности. Я спохватывалась и продолжала свою миссию: тыча себе пальцем в грудь, повторяла поучительным тоном, настойчиво: «Я – Роза! Ро-за!» Возникало оживление. «О!.. Роузе» — произносили вслед за мной как-то очень нежно немцы. Так, — значит, это они поняли. Теперь можно было позволить себе маленькую вольность и распрощаться.

— Ку-ку! Ауффидерзейн! – восклицала я и, помахав рукой, исчезала.

Мы меняли наблюдательный пункт и шли туда, откуда было видно, как немцев увозят. Наступал волнующий момент: не доходя до машин. Они осторожно, оглядываясь по сторонам, быстро прятали возле больших камней, бросали в кусты для нас подарки. И как только отъезжала последняя машина, мы гурьбой бежали туда. Подарки были в разных местах и, добежав до дороги, мы рассыпались. Боже мой, чего мы только там не находили! В изящных металлических коробочках – шоколад, изюм, даже сигареты.

А еще – губные гармошки, носовые платки, аккуратно сложенные в яркие пакеты, пульверизаторы в форме лимона из-под одеколона; настоящий лимон – ярко желтый и шершавый. Мы не ссорились: как-то получалось, что каждому что-нибудь доставалось. Иногда немцы оставляли свои часы, мундштуки, что-то вроде шкатулочек и вещи, назначение которых мы так и не сумели разгадать.

Родители были к нам довольно строги. И всё же мы несли домой наши трофеи.

— Где вас опять носит? Вот придет отец с работы, все расскажу! – ворчливо встречала нас мама. Она раскрывала плоские коробочки, выложенные внутри фольгой или тонкой папиросной бумагой, долго и с вожделение смотрела на ровно уложенные шоколадные фигурки или крупный блестящие изюмины, осторожно вдыхала чуждый аромат тонких длинных сигарет. Как бы мельком взглянув на нас, коротким вздохом подавив сожаление, она решительно высыпала все в помойное ведро. А коробочки, тщательно помыв, приспосабливала под хозяйственные нужды или отдавала мне под игрушки. Губная гармошка протиралась спиртом, и кто-нибудь из детей становился её обладателем – и тогда несколько дней подряд в доме раздавались нежные, печальные звуки. Со временем гармошку мог отобрать кто-нибудь постарше и сильней, или же ее можно было поменять на игрушку или красивый флакончик, а коробочки еще долго служили. Одна из них, — на крышке рельефно изображен повар в колпаке и с ложкой, — до сих пор используется мамой под швейные нитки.

По городу ходили слухи, что немцы получают из Германии посылки с отравленными продуктами, которые предназначены для нашего уничтожения. А часы? Авторучки? Губные гармошки? – Видимо, все это было заминировано, не иначе…

Конечно же,          они тосковали о своих детях, вспоминали их шалости и хотели порадовать чем-нибудь ребенка, пусть даже чужого.

В один из подобных рейдов с моей головы упала панама за забор. Вернуть ее не спешили. Я заволновалась и известила брата, а он сказал сурово «Проси!» Как и у кого просить? Я закричала: «Отдайте мою панаму!» Послышался смех, но ни кто не направился в мою сторону. Тут я заметила нашего любимца: рыжий, кудрявый и уже далеко не молодой, он смотрел на меня и улыбался.

— Немец, отдай мою панаму! – снова крикнула я, готовясь зареветь. Он сделал несколько шагов, и вдруг откуда-то издалека послышался резкий окрик. Он остановился и, опустив руки, повернулся назад. В это время быстро подбежал другой, быстро наклонился, подобрал злополучную панаму и, воскликнув: «Хоп!», легко перебросил ее на нашу сторону. Был наказан или великодушно прощен, не знаю.

Наши вылазки, разумеется, ни кто не одобрял, в том числе и милиция. Но они становились устойчивой традицией, а с традициями бороться непросто.

Самолет пошел на снижение. Я стала тормошить сына, потому что с ним, сонным, мне при выходе не справиться. А он устраивался поудобней и натягивал мою кофту.

— Посмотри в окошко, ведь там тебя ждут Ляля и Аля, — говорила я, зная, наверняка, что девочки дома, и давно дрыхнут. Моя ульяновская сестра отличалась особой строгостью, как большинство педагогов, к своим детям. Решилась я еще на одну провокацию: «Сынок, а ты не знаешь где наши гладиолусы?». Он сел, протер глаза, огляделся и недоуменно спросил: «Правда, где они?» Я поняла, что он окончательно проснулся, стала одевать его, рассказывая, у кого теперь наши цветы. Он было доволен.

А вот и земля. Бортпроводница попросила пассажиров оставаться на местах, чтобы первыми вышли гости. Я тоже решила выйти: пассажиры нам не помогут, а попасть в сутолоку не хотелось. Да и сидели мы близко к выходу.

Я взяла вещи, которые тут же забрали из моих рук. Мы сошли с трапа и оказались в окружении. Немцы заговорили, обращаясь ко мне все сразу, добродушно смеясь. Я наклонилась к сыну и стала учить: «Скажи громко «ауффидерзейн!», а они поднимали его, подкидывали и оглашали ночной аэропорт раскатистым, заразительным смехом. Все пассажиры уже прошли, а мы все прощались. Наконец, к ним подошел организатор, и мы с сыном зашагали туда, где находились ожидающие и встречающие.

Мы обнялись с сестрой, и она сразу спросила:

— Что случилось? Все прошли, а вас нет. Я уже стала беспокоиться, спрашивать у пассажиров.

— Мы были у немцев! – гордо ответил сын

— В плену что ли? – пошутила сестра.

Июльская жара к ночи спала. Было прохладно и тихо. В машине мы снова почувствовали усталость.

Судьбы и судьи.Ночной рейс: 1 комментарий

  1. Хороший рассказ — погружение. Очень всё реально представляется. Вспомнилось, как моя мама познакомилась с немкой на теплоходе, но не смогла написать ей письмо, хотя та понравилась ей и договорились о переписке.Когда я спросила: » Почему?». Мама ответила: так и не могу простить немцам гибель моего родного дяди на войне — он был единственным и самым любимым мужчиной в нашей большой девчачьей семье. Когда началась война ей было 14 лет.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *