Средь шумного бала

Средь шумного бала

В маскарадных костюмах были, в основном, девочки. А мальчики, опрятно одетые, подтянутые, держались как-то очень прямо и ступали важно. В зале уже стояла нарядная елка, и звучала праздничная музыка.

Ты, действительно. Оказался на посту, у входа в зал и встречал всех, обращался к каждому с приветствиями, сохраняя снисходительно-предупредительный тон. В это время Вадим помогал расставлять стулья.

Я хотела как-нибудь незаметно проскользнуть мимо тебя, но не тут-то было… Ты схватил меня за руку и внезапно запел, громко, с чувством, не спеша, подражая Шаляпину:

— Ах ты, ноченька! Ночка звездная!..

Шествие остановилось, сзади кто-то весело расхохотался, а мне пришлось немедленно выйти из общего строя.

— Крутов, ты сошел с ума! Что ты делаешь?!- возмутилась я, но почти шепотом, чтобы не привлекать внимание.

— Да!- да! Ты права совершенна! Диагноз абсолютно верный! Я всегда знал, что ты — умница! – продолжал ты невозмутимо, затем выпустил мою руку.

— Приятного вечера, Кира! – крикнул ты вслед, и тут Зоя Трапезникова звонко объявила:

— Танцуем вальс «Прекрасный розмарин»!

И словно зазвенели, переливаясь, маленькие серебряные колокольчики. Множество чудных колокольчиков.

Вальс!!! Ни один праздничный вечер не обходился здесь без этих волшебных мелодий: Вальс Тихонова «У моря», вальс из драмы Лермонтова «Маскарад», вальсы Грибоедова, любимые старинные вальсы. Казалось, чарующие звуки наплывали на остров Со всех сторон, зарождаясь где-то там, в неведомом пространстве, а затем, еще кружили, баюкали и нежили слух издалека, прежде, чем проникнуть в маленький, уютный зал школы.

А иногда в том же зале звучало томительное танго.

Ко мне подошел племянник нашей исторички, а Вадим, уже стоявший рядом, вдруг засмеялся и, махнув рукой, сказал:

— Танцуй! Кажется, твой любимы вальс!

Вальс я любила, а племянника исторички — нет. Он учился в другой школе и вел себя довольно высокомерно. И зачем он только явился сюда? Видимо, потанцевать.

— Как тебе мой костюм?- спросила я просто так.

— А говорили, что «красная шапочка»,- ответил он односложно.

Вот таким образом твои дурачества могли ввести в заблуждение.

Во время танцев и между концертными номерами неугомонная Юля Борзых, нарядившаяся почтальоном, вынимала из огромной сумки поздравительные послания и вручала их по назначению.

Карманы моего «звездного» платья оттопыривались, и танцевать становилось неловко. И читать было некогда: меня все время приглашали. Нужно было выйти в раздевалку и переложить содержимое карманов в портфель. Но для этого опять надо было пройти мимо тебя, что могло стать очередным испытанием.

Вадим танцевал плохо, и потому больше наблюдал. Наблюдал он спокойно, потому что тот, из-за кого стоило волноваться, надежно стоял на месте. К письмам, которые я получала, он, казалось, также не проявлял интереса. Или делал вид?

После очередного танца мы со Славой Мишустиным, юрким и добродушным одноклассником, подошли к Вадиму, и Юля, глупо улыбаясь, протянула мне толстенную тетрадь. Ощутив невероятное волнение и какой-то радостный ужас, я сразу распечатала послание и открыла первую страницу, где сверху было написано: «Милой Кире, самому удивительному, самому доброму и солнечному человеку посвящается».

А дальше следовала восторженная поэма, написанная белым стихом. В ней говорилось о том, что однажды на зеленый остров упал солнечный лучик. Весь день он резвился, играя и прячась в листьях деревьев и кустарников. А когда наступил вечер, солнечный лучик решил не покидать приглянувшийся ему остров и обратился к силам природа с просьбой превратить его, этот солнечный лучик, в настоящую живую девочку. Желание было исполнено, но у девочки не было имени. Грустная, она стояла возле воды и вглядывалась в свое отражение. Вдруг ее охватил страх: как же она будет жить среди людей, не имея собственного имени? Но вот волны подкатили прямо к ее ногам и стали играть, перекатывая маленькие гладкие камешки, будто кто-то перебирал струны нежной арфы. И вдруг девочка услышала свое имя: «Кир-ра-а!», «Кир-ра-а!», и ещё раз звонкое «кир-ра-а…», — совсем рядом, и, затихающее вдали, но отчетливое: «ра-а-а!»

В конце поэтического шедевра стояла подпись- Флора Казанцева.

Поймав вопросительный взгляд Вадима, я успокоила его:

— Это от Флоры.

Он довольно улыбнулся.

Флора училась в седьмом классе и была участницей нашего литературного кружка. Она часто пропускала занятия. А дело было в том, что Женя Вагапов литературой не интересовался. Он любил математику, а Флора Женю. И когда он  с Наташей хан, которую тоже немножко любил, решал занимательные задачи по математике, Флора располагалась за учительским столом, смотрела на Женю влюбленным взором и писала свои немного наивные, немного подражательные, но, в общем, милые стихи о безответной и пылкой любви и о боли разбитого сердца.

К тебе подошла вожатая Марина. Вы оба заговорили неестественно громко, и оба неестественно громко расхохотались. В это время я быстро пробралась в раздевалку. Перекладывая письма в портфель, я всё время думала о тебе, пытаясь угадать, которое твое? Неужели не написал? Явилось неодолимое желание: Немедленно всё просмотреть, поискать… Но нужно торопиться. Итак: вот неряшливое, с кучей ошибок. Конечно, нет. Еще одно… Ну, слишком банально, даже глупо.

— Кира, пойдем танцевать,- позвал Вадим. А в руках у меня оказалось его поздравление.

— Иду, — отозвалась я и стала зачем-то читать: «Милая Кира, прости, что я не такой, не тот! Но я люблю тебя. Не смогу жить, если тебя не будет рядом. С Новым годом! Будь счастлива! В.»

Я уже решила прекратить поиск, как вдруг кто-то быстро подошел сзади и бросил конверт прямо в руки мне. От неожиданности я вцепилась в него и ничего не могла сообразить. А когда распечатала, то почувствовала такое сильное волнение, что подкосились ноги, и я села на какую-то коробку, стоявшую под вешалкой, и стала читать:

«Все померкло в привычном мире,

Словно нет больше места мне в нем!

Твое имя печальное «Кира»,

Будто выжжено в сердце огнем!

Надоели науки мне точные,

И наскучили все друзья!

Что же боги нам напророчили,

Коль любовь моя — не моя?!»

К стихам была приложена записка: «Оказывается, ты решила ехать на зимние каникулы к Асе. Останься, прошу тебя… Нам пора уже все сказать друг другу». Подписи не было. Но кто?! Кто, если не ты?

Вадим снова позвал, и я, не в силах скрыть своего счастья, улыбаясь, быстро пошла к нему. Мы проходили мимо тебя. Пропустив меня, на сей раз беспрепятственно, ты обратился к нему:

— Послушай, замени меня, пожалуйста. Видишь ли, вот эта маленькая девочка хочет потанцевать с каким-нибудь большим, таким очень длинным мальчиком. Но вот беда: к сожалению, здесь нет никого, кто был бы длиннее меня.

Ты усмехнулся, посмотрел в зал, точно хотел еще раз убедиться, потом погладил по голове Катю Зотову, стоявшую возле тебя, и снова обратился к Вадиму:

— Ну как? Идет?

Вадим кивнул, а Катя, похожая на дюймовочку, звонко рассмеялась и потащила тебя за руку в круг. Заиграл вальс, и ты закружил девочку, подняв ее так высоко, что казалось, она летит над танцующими парами, летит, как маленькая розовая птичка.

Еще звучала музыка, а ты, неся на руках раскрасневшуюся Катю, подошел к ее старшей сестре и произнес:

— С Новым годом, Надежда! Вручаю тебе твою очаровательную сестричку, прелестную девочку!

— Смотри, Крутов! Вызовет тебя на дуэль Рудик Кашин!- засмеялась Надя, принимая из твоих рук «Дюймовочку». А малышка засмущалась:

— Это глупости! Всякие глупости!- возразила она.

— Как это? Разве он тебя уже не любит?- дразнила сестренку Надя.

Но ты оставил их и быстро направился ко мне. Ты спешил. Я танцевала с учителем математики.  Возле нашей пары ты хлопнул в ладоши и сказал тоном, не допускающим возражение:

-Разбиваю!

Я вздрогнула, а Алексей Федорович сразу отошел, молча.

— Какое счастье выпало влюбленному дежурному, то бишь постовому,- продолжал дурачиться ты, обняв меня так, что звездочки на моём платье затрещали.

— Крутов, неужели тебе не надоело?..- спросила я, задыхаясь, но ты перебил меня:

— Пока еще нет! Но главное, я пригласил тебя не танцевать, а чтобы поговорить…

— Я все знаю… Я прочитала… Ты же написал…- Поспешно заговорила я.

— Не знаю, кто там тебе что пишет, а я не имею такой дурацкой привычки и предпочитаю объясняться устно. Да и талантлив я безмерно, что касается ораторского искусства! Это, видимо, он пишет тебе всякую чушь! Скорее всего, списывает из книжек!

При последних словах ты усмехнулся недобро и показал взглядом в сторону Вадима. Я окончательно растерялась. Вадим следил за нами, не отрываясь. Он был мрачен. Ты танцевал  со мной почти как с Катей: ноги мои не касались пола, а звездочки продолжали трещать и рваться.

Ты заговорил строго, размеренно, в такт музыке:

— Слушай меня внимательно: сейчас танец закончится, и я тебя оставлю. И уйду. Он еще подежурит. Я попрошу, и буду ждать тебя в музыкальной. Если в течение десяти минут ты не придешь, я вернусь в зал и объявлю во всеуслышание, что люблю тебя, а ты — меня, и что мы играем в «третий лишний».

— И что изменится?- спросила я.

— Всё, — коротко ответил ты, и музыка умолкла. Ты церемонно поклонился и направился к выходу, на мгновение задержался возле Вадима и исчез.

— Танцуй, не скучай,- сказал Вадим, когда я подошла к нему.

Он пытался скрыть волнение. Подавленная, я отошла и снова вернулась к нему. Ничего не придумав, просто сказала:

-Сейчас приду…

Чтобы попасть в музыкальную комнату, нужно было пройти через школьный двор. Дрожа от волнения, холода и страха (ты мог позволить себе в тот момент любую выходку), я выбежала на улицу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *