Санта Лючия 8

Санта Лючия (продолжение)

«Души невидимый хранитель, услышь моление мое» (Д. Веневитинов).

Проклятое колесо!!! С безжалостным, беспощадным скрежетом казенщины, скрежетом неистребимой, живучей лжи. На всю жизнь осталось «платонической ненавистью» (А. Герцен) к сцене, к трибуне, к кафедре: вроде бы возможность выразить, высказать и всегдашний мучительный вопрос: кому и для чего?

А тогда вдруг решила запеть. Голос был чистый и высокий. Пела, как взмывала, становилась невесомой и обо всем забывала. Учитель музыки: «Что же ты все время поешь на октаву выше? Куда тебя заносит? Пой, как положено, и громче. А так пищишь: никто тебя не услышит». Я (уверенно и радостно): «А вот и услышат!». Он: «Кто?» Я (еще радостней и еще уверенней): «Боги!» Он (атеистически ухмыляясь): «Кто? (И уже добродушно смеясь.) Ну и выдумщица же ты! Теперь вот песню ей подай, да еще и итальянскую! Мало тебе русских, что ли?» Поворчал, а ноты любимой песни и в доступной для меня тональности все же написал. И зазвенела, зазвучала молитвой (вначале — по школе, после — всюду, где была), мольбой песня моя «Санта Лючия», взывая к ней, милостивой и доброй покровительнице, к ее снисхождению и заступничеству. Пела и играла, играла и пела, до полного изнеможения, до ниспосланного успокоения.

«Волшебный край, страна высоких вдохновений» (А. Пушкин).

И вот уже рука не клавиши гладила и ласкала, а нежилась в тёплом и прохладном одновременно. Это — Эвксин покровительственно-величаво принимает мою ладонь в свою волну. Волна — это его ладонь, потому что ладонь, округлившись, высвободилась из прямой и жесткой длани, чтобы стать похожей на волну. Волна и ладонь. Так и сошлись четыре буквы, как четыре пальца. А пятый… Медицина Востока называет его голова. Голова, как известно, у каждого своя. Там, в том благословенном краю, на берегу моря, в маленьком городке, навсегда остался островок, осколок моего невозможного и неминуемого счастья, с неповторимой и несуществующей свободой. «Пришли года. Прошли года… Но ничего не подарили, что было б слаще и ясней тех глупых и блаженных дней» (И. Тургенев).

Музыкантом не стала, но расстаться с музыкой совсем не смогла. Любила за то, что она выносила за скобки пространства, уносила, вырывая из моего заточения, отрывала от действительности. Музыка светила и освещала, посвящая в таинства свои. Она пробуждала во мне этический порыв непреодолимой силы.

«Не все могут жить на Олимпе, но пусть люди хоть раз в году совершают туда паломничество. А когда они спустятся на равнину жизни, сердца их будут закалены для новых битв» (Р.Ролан). Но не закалялось сердце, а все больше оголялось, обнажалось, обжигаясь стужей и холодом мрачной, невольной и безрадостной жизни. Зато, «когда сердце делается совершенно голым, видно, из-за чего ему стоит биться» (М. Кузмин).

«Она была борцом за достойную жизнь здесь, на земле.
Что может быть больше того, чтобы слепая давала свет людям!» (М. Пришвин о Лине По).
Многие школы слепых, дома культуры, музеи по
традиции носят имя Н. Островского. Но корчагинский пафос мало кого привлекает при изучении романа. Куда больше занимает другая сюжетная линия — любовь. Мы хотим, чтобы Павел непременно остался с Тоней Тумановой, сердимся на него. Нас очаровывают не только изящные манеры, образованность, но и фамилия героини, потому что «дыша духами и туманами…» (А. Блок). Слепой Островский понимается нами значительно позже, понимается как слепой и как писатель, как личность. «Счастье многогранно. И я глубоко счастлив: моя личная трагедия оттеснена изумительной, неповторимой радостью творчества» (Н. Островский). И понимается и ценится больше пишущими, потому что творческий процесс от слепого требует не только душевных сил и напряжения, но и немыслимых физических усилий. Но не стану отрицать, что слепые — неписатели видели в нём, прежде всего, Корчагина. Наверное, было важно и это. Хотя для женщин (даже с моральным дефектом) уникальным представляется опыт Элен Келлер. Вот только бы еще такого друга, то есть подругу — рядом.

Ценность нашего опыта, опыта наших снижает излишний пафос и, главное, — бесстыдная ложь. А чаще — ни о нем, ни о его опыте никто не думает. В прошлом году я встретила слепого, служившего в Афганистане. Старые друзья его оставили, новых — слепых — он не желал. Оставила жена, забрала ребенка. Он бредил парашютом. Все его недовольство жизнью, несправедливостью, упреки всем и всему, начиная с женщин и кончая политиками, — все обрушивалось на несчастную мать. Он писал стихи (кстати, настоящие и по форме, и по содержанию), и с магнитофона звучал его голос. Это был голос уже с того света. Помочь ему нечем. Он — на краю — и гораздо сильнее, силен несчастьем и отринутостью своей. И… ненавистью!

«Тайновидчество» поэта есть, прежде всего, очевидчество: внутренним оком всех времен» (М. Цветаева).

«Тайновидчество» и «тайнослышанье» (В. Ходасевич) в творчестве В. Набокова особенно заметны и понятны слепому. Он — должен быть чутким (порой как зверь), внимательным, осторожным и настороженным. Набоков, слепота которого была «скромной», а «не абсолютной» (Х. Борхес), щедро наделил своих героев подслеповатостью, а Кречмара — полной слепотой (наказал), набросив на него «плотный бархатный мешок». Относительно мешка, впрочем (хотя он и бархатный), можно бы и поспорить. Скорее всего, Кречмар, как и любой абсолютно слепой, оказался в клетке. «Клет» (дверца захлопнулась), «ка» (защелкнулась). Так, наверное, услышала бы М. Цветаева. Но вернусь к гениальному тайнослышанью В. Набокова, к услышанному ухом подслеповатого, слепого — зрячим ухом, в которое просачивается «густая речь» и проскакивает «утлое словцо». Это ухо настолько зрячее, что точно определяет, видит настроение, самочувствие и форму звука, способ извлечения его: «овальный звук», «музыкальная картавость», «круглый смех», «бравурный смех», «щелкающая усмешечка», «уютное покашливание», «бойкое покашливание», «недовольный кряк», «самодовольный храп». Зрячее ухо безошибочно определило источник звука: «крикнул всем животом», «музыка лилась, как из раны». А цвет — в голосе, в звуке: «черноземно-шпинатный бас». Кстати, цвет не только в звуке, цвет в запахе: «яркий запах тепличных цветов», «темный маслянистый воздух».

Как-то я (во втором классе) — воспитателю: «Вчера у вас был голос сиреневый, а сегодня — темно-коричневый». Она: «Не болтай глупости, лучше учи стихотворение». Я: «Уже выучила». Она: «Тогда математику». Я: «А слово «математика» — бежевое». Она: «Ты замолчишь, в конце концов?». Я: замолчала…

Итак, не менее чуткая, чем ухо, рука слепого, словно рука пианиста, у Набокова — зрячая рука. Она осязает, ощущает, ощупывает и «лобастый камень», и «дунлоповые шины» (Какая упругость! Вот-вот лопнут) и, слегка касаясь, одним пальцем, чувствует «усатую бровь». А «парчовая проза Бунина»? Разве увидишь обычным глазом или услышишь простым человеческим ухом, или ощутишь рукой?.. Здесь все: и блеск, и свежесть, и прохлада, и та особенная бунинская гладь с безупречным, изысканным рисунком, поразительным, поражающим воображение узором.

Самое слабое зрение у ноги слепого, и отсюда такая знакомая каждому подслеповатому и слепцу «призрачная упругость отсутствующей ступеньки». Нога невероятно беспомощна, и потому занудлива и капризна, упряма даже тогда, когда прозревает всё тело, каждый мускул, когда сливаются воедино обоняние и слух, и слепой всё видит всей кожей своей: и «глухонемые ковры», и «пухлую ночь», и «бархатный воздух», и «ватную тишину зимней ночи», и «жарко дышащую жизнь» и «судорожную жестокую торжественность» (это напоминает мне школьные праздники в детстве — те, что для комиссии). Но слепая нога, ощутив «разговорившийся мост» или услышав говор, когда ступает на него другой, начинает артачиться: «Ни за что не пойду! Хоть убей!» Так ее рассудительность и трусливое благоразумие превращают (на улице) владельца в неуклюжего, нелепого пешехода, а дома, в четырех стенах… Ну, уж тут-то слепой с ней — со своей непослушной ногой — сладит. Но иногда… ему до умопомрачения хочется почувствовать «путевую беспечность», ощутить, «как пахнет поездом», или забрести в осенний лес и в состоянии «блаженства духовного одиночества» вдыхать «фиалковый запах вялых листьев». «Природа, сладко быть с тобой, упасть на грудь твою» (И. Гете). Но путь к тебе отрезан. Ограничен клеткой. «О, святое мое одиночество» (Р. Рильке).

(Продолжение следует) читаем далее

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *