Санта Лючия 7

Санта Лючия (продолжение)

Её нарекли единодушно и претенциозно — именем царицы цветов. Нарекли, как обрекли. Цветок, вырванный из почвы, лишенный защитных шипов, — обречен на гибель.

«Я фильм досмотрю до начала и выйду из зала на свет» (Д. Самойлов).

Предстояло многое пережить, осмыслить и переосмыслить свое существование, отыскать сущность, обратить в суть и принять судьбу. Но направление ветра все не менялось. Изменялась сила. Внезапно порывы сбивали с ног. На все вопросы — один лаконичный и прямой ответ: ты — слепой. И слово-то само звучит, как пощечина, как удар хлыстом. Помните, у Баратынского в стихах:

«Слепой тоски моей не множь…» А романсовый вариант — «Немой».
тоски…». Все-таки… Более благозвучно, не правда ли?
Слепота (уже абсолютная), слабое здоровье, не та
национальность,  которая  должна  быть,  которая
предпочтительней, многодетная эвакуированная семья, и ты
-лишний, даже в семье, потому что не такой, как все.

Об этом пока не догадываешься, и всех любишь, и рвешься на
каникулы, чтобы временно обременять, чтобы понять когда-
нибудь. А пока путаешься, прячась в бессонные ночи. Что-то
не так. Нужно уже сейчас что-то изменить. И пытаешься,
пробуешь измениться сам, потому что пока ещё не знаешь,
что «значишь то, что ты на самом деле. Надень парик с
мильонами кудрей, встань на ходули, но в душе своей ты
будешь все-таки, каков ты в самом деле» (И. Гете).

И ещё не ведаешь, и некому подсказать, что «умение проявить себя в
своем природном существе есть признак совершенства».
Незачем вставать на ходули, ибо и на ходулях надо      .;
передвигаться с помощью своих ног» (М. Монтень).

Но, как и куда передвигаться? Испытания судьбы —
пытка. А ты — ее подопытный.
«Несчастье — самая плохая школа» (А. Герцен).

Но другой — не было. «Нельзя жить в обществе и быть
свободным от него». Школа-интернат. Сколько несвобод. От
учителей, от воспитателей, от класса, от спальни (кстати, в
первый год обучения в спальне было пятьдесят четыре 
девочки. Дети самые разные, из разных семей. Впрочем, как
и зрячие. Но слепые, живя общинно, вынуждены терпеть друг
друга. Круглосуточно. Или—не терпеть. «Начиная с первого
класса, меня никто и никогда не любил», — сказал мне
недавно один слепой подросток. К сожалению, это была абсолютная правда.

«Мы стремимся быть чем-то иным, не желая вникнуть в своё существо, и выходим за свои естественные границы, не зная, к чему мы по-настоящему способны» (М. Монтень).

Слепые, как правило, живут на ощупь, как Бог на душу
положит, и, к сожалению, не только физически. Помощь неквалифицированная, или никакая, формальная подготовка, якобы к самостоятельной жизни, эпизодическое внимание и поддержка, (и те, как правило, на бумаге) — это и есть те самые хлипкие ходули, на которых далеко не уйдешь. Чаще всего слепые сами, причем случайно, обнаруживают какие-то свои  способности, зачастую слишком поздно, чтобы воспользоваться ими для своего очеловечивания. «Что же мне делать, слепцу и пасынку, в мире, где каждый оч и зряч?» (М. Цветаева). Слепота — клеймо. Тебя видят все, почти все, потому что абсолютно слепых в школе единицы. Ты — никого.

«Хороша только та жизнь, в которой нет потребности в чудесах» (Н. Мандельштам). А ты ждешь чуда. Нет, не чуда прозрения, потому что приговор прозвучал (правда, ты еще не можешь осмыслить его). А главное, еще видишь (в памяти), и тебе снятся пока зрячие сны. И спишь часто, потому что часто болеешь. Болезнь — это и есть чудо, которого ждешь. С ней приходит временная, пресловутая и желанная, жалкая и блаженная свобода. И особенно ожидаемая тобой тишина. 53 пустые кровати, тесно прижавшиеся друг к другу, и твоя, 54-я, в углу. Чтобы ее заполучить, ты приезжаешь раньше на два-три дня, жертвуя каникулами и обманывая родителей. Когда отворачиваешься к стене, кажется, что ты один, сам по себе. Итак, тишину нарушает только печник, добрый, услужливый и жалостливый.

«А родители-то у тебя есть? Зачем же такую маленькую отдали? Бедная девочка» (кладет под подушку конфету и снова принимается за дело: наполняет огромную спальню ласковым, как его голос, теплом). Но это вовсе не спальня, потому что наш интернат — бывший барский дом. Только о таком бывшем говорить не принято. Но я знаю, здесь, в спальне, танцевали нарядные барышни. А залом теперь называется, видимо, бывшая буфетная, потому что одно окно из спальни выходит именно туда, огромное, с широким подоконником, вроде стола-стойки. А после болезни, отдохнувшая от всех, ты будешь рассказывать, завораживая класс своими фантазиями, пока кто-то злобно не крикнет: «Врешь! Ты все врешь! Всегда врешь!». Однажды после таких рассказов воспитатель скажет школьному врачу: «Ее нужно показать врачу…». Тихо, шепотом произнесенное слово ты не знаешь, но чувствуешь в нем какую-то угрозу для себя. Так я училась молчать.

«Были ли у него разум, способность мыслить, ясное представление о своей жизни? Никто не задавал себе таких вопросов» (Ги де Мопассан).

В школе — предпраздничная комиссия. Ее должны уважить: не только угостить, но и развлечь. Дать концерт, показать, на что способны слепые дети. Это — результат упорного труда педколлектива. Врач воспитателю: «Не знаю, как она будет выступать: вся горит, и голоса нет». Воспитатель (мне сладкоголосо): «Ты же помнишь стишок, правда?». Я (хриплым шепотом): «Да». Она напяливает на меня ушитое и подшитое, пахнущее духами, явно не школьное платье, завязывает огромный шелковый бант (кто-то из старших девочек пожертвовал свой шарф). И все равно из зала не кажусь, потому что сцены нет. Да и не зал это вовсе, а буфетная. Ставят на стул, как куклу. И снова врач (более настойчиво): «Может, все-таки замените кем-нибудь?».

Воспитатель (раздраженно): «Ничего с ней не случится! Да и кем я заменю ее?!» Так в муках физических постигала свою незаменимость, неповторимость, свою индивидуальность. «Улыбайся и читай громко! У нас гости!» (воспитатель). С гостями не знакома, улыбаться не могу, а читаю, то есть хрипло кричу: «Хоть умри, проклятое вертится! Хоть умри, гудит, гудит, гудит» (Некрасов). Только бы не свалиться со стула!.. Это не мой, совсем не мой голос!.. Воспитатель: «Дети, так было до революции! Больше такое не повторится! Понятно?» Зал (дружно и раскатисто): «Да-а-а!» «А ты поняла?!» (это уже мне; тон — обвиняюще-наставительный). Я (хрипло и вяло): «Не знаю». Воспитатель (извиняющимся

тоном, снисходительно улыбаясь — в сторону комиссии): «Она у нас еще маленькая». Облизываю сухие губы. Детский завистливый голос из первого ряда: «А она язык показывает!» И другой, еще более злобный: «И вообще не болеет, притворяется, чтобы сказки сочинять!». Но мне уже все равно, потому что «хоть умри, проклятое вертится», вращается, возвращается на круги своя… А я не хочу, чтобы возвращалось, потому что «вся земля, со всем, что на ней есть, дана нам для жизни, для признания этой жизни всюду, где она есть» (А. Грин).

(Продолжение следует)

Санта Лючия 7: 1 комментарий

  1. «Санта-Лючия» — великолепное литературное эссе. Содержит глубокие мысли о жизни и творчестве. А стиль настоящий писательский — краткий и образный. Восхищаюсь. Успехов на литературное поприще. Асия Турашкызы.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *