Раз на раз не приходится

Она нашла рукой  крючок и пристроила шубу. Громоздкая шуба топорщилась, и Аня попыталась ее собрать: уложить поаккуратней по­дол и спрятать рукава. После толкотни в тамбуре ее нижняя полка показалась ей достаточно просторной и постояннная боязнь кого-то стеснить, кому-то помешать стала проходить. Аня расправила юбку и села у окна. Окно было холодным, и пальцы её сразу стали холодными и мокрыми. Пока в купе никого, кроме самой Ани, не было. Она потрогала позади себя сеточку, еще один крючок — для полотенца, по­том подняла руку и похлопала ладонью по верхней полке, которая по­служит на время путешествия потолком. «Как будто это — маленький домик», — Аня улыбнулась своим детским мыслям.

—  Вот твое имущество, — затараторила Катя, поставила портфель к ее ногам.Аня задвинула его подальше, чтобы никому не помешал.

—  Знаешь, кажется, там есть лимонад. Я сбегаю, возьму, — ладно? В дороге всегда пить хочется, — сказала подруга и умчалась, не дожидаясь ответа.
» И откуда она знает, когда и чего хочется, как будто сто лет прожила», — подумала Аня с благодарностью.

Училась Катя кое-как, на троечки. Учителя и воспитатели в ин­тернате недолюбливали ее и нередко Ане выговаривали, неодобрительно отзываясь об их дружбе. Они считали Катю грубой и пустой, но уче­ники этого не замечали и ценили ее заботливую дружбу, потеряв по­сле гриппа зрение почти полностью, она пришла в пятый класс. А в шестом ей сделали удачную операцию и вернули около сорока процен­тов. Катя резко изменилась, но перемены почувствовали, главным об­разом ребята. Ещё бы… Ведь это она. Катя, подшивала платья и брюки, помогала гладить, писала под диктовку их родственникам пись­ма, провожала на каникулы и встречала. Ее всё время искали и малы­ши, и старшие. Из-за маленького роста Катю с первых дней прозвали Кнопкой. Кнопка — это стало как бы вторым именем, и она к нему при­выкла, не обижалась, маленькая, юркая говорунья стала с шестого класса вездесущей. К Ане, у которой не было даже светоощущения, Ка­тя относилась с особым состраданием, обожая ее, она терзалась из-за беспомощности подруги во многих ситуациях.

Катя вернулась с двумя бутылками лимонада, поставила их на стол, потом передвинула ближе к Ане.

 

—    А где же Нина Николаевна? — спросила Аня.

—  А, будто не знаешь нашу беспокойную воспитательницу. Стоит бедняжка, ждет, когда же можно будет поговорить с проводницей, чтобы помогли тебе в дороге. А та занята: все принимает посылки да передачи, да рублишки в карман складывает.

—  Да ну тебя, Катя! Зачем ты так говоришь? — смутилась Аня, словно не о проводнице шла речь, а о ней самой.

—  Позови, пожалуйста, Нину Николаевну, — попросила она. Катя вышла, а Аня стала прислушиваться.

—  Ну, чего, чего у тебя? — спрашивал надтреснутый женский го­лос.

—  Да колбаска, доченька. Куды-нибудь положь. Она не спортит-ся. А тут гумажка — Гриша звать сына моёва. Он подбежит в Кирпа-невке… Будь добрая, доченька, — на последней фразе старая жен­щина так жалобно заныла, что Аня подумала:»Ну, почему бы провод­нице не захватить эту колбасу для ГришиИ

—    Ладно! Ладно! — грубо прервали нытье.

В это время втиснулись в Анино купе двое, с чемоданами и уз­лами. У нее сразу возникло ощущение, что она мешает. Аня еще бли­же придвинулась к окну, Ее попутчики — очевидно, муж с женой -были средних лет. Женщина села напротив, а мужчина стал, вздыхая и кряхтя, расталкивать поклажу. Аня почувствовала на себе холод­ный, неприязненный взгляд и, подперев рукой подбородок, повернула лицо к окну.

—    Аня, а эту сумочку куда поближе положить? — робко спросил мужчина. Аня от неожиданности вздрогнула, а женщина недовольно пробурчала:

—  Куда хочешь. Хоть над ней — пока нет никого.

—  А если придет кто? — тем же тоном спросил мужчина.

—  Придет — уберёшь! — зло ответила она.

«Не нравится соседство со мной»,-грустно подумала Аня и ус­лышала голос Нины Николаевны возле соседнего купе: «Товарищ про­водник». Она говорила очень тихо и очень вежливо. Ей никто не от­ветил.

—  Простите, можно Вас на минутку? — снова услышала Аня голос воспитательницы.

—  Ну, что тебе? — как-то на ходу отозвалась проводница и по­теплевшим голосом сказала кому-то другому:

 

—  Не подымай, — это тяжело. Кирпичи что ли туда наложили?

—  Мама, я успею за мороженым? — это голос подростка. Значит,

это проводница говорила с сыном.
—    Успеешь, сыночка, — ответила, и снова, будто ее кто-то пе­реключил, меняя тембр, раздраженно бросила:

— Ну, что тебе?
Нина Николаевна заговорила невыносимо-просительным тоном:
—  Здесь девочка незрячая едет на каникулы. В Кирпанёвке ее встретят. Поезд стоит там недолго…

—  Так что, прикажешь увеличить стоянку? — перебила проводни­ца и закричала кому-то:

—    Эй, чемодан с дороги убери! Чего рот разинул?

—  Я хочу Вас попросить: помогите, пожалуйста, ей сойти, -робко продолжала Нина Николаевна.

—  А ты, я гляжу, больно жалостная, так чего же ее одну-то по­сылаешь? — ехидно подметила проводница и добавила: — Взяла бы да
и ехала с ней!
—    Понимаете, я работаю… — но проводница не стала выслуши­вать ее объяснений и лихо, самодовольно отпарировала:

—     Ты работаешь, а я на бал-маскараде танцую! Умная нашлась! Ане стало обидно за воспитательницу, за ее унижение,и она позвала:
—     Нина Николаевна, не надо, я могу сама… Не первый же раз…

—  Замужем, — пытаясь пошутить, игриво добавила появившаяся во­зле нее Катя, обнимая подругу.

—  Да перестань же, Катя! — раздраженно сказала Аня и стала снова звать воспитательницу. Нина Николаевна уже стояла рядом.

—  Анечка, ты ничего не забыла? — спрашивала она, желая отвлечь девчонок от услышанного ими диалога. Она знала аккуратность, соб­ранность Ани.

—  А вы далеко едете? — спросила Нина Николаевна, обращаясь к соседям по купе.

 

—   Да, — как-то не сразу ответил мужчина. Она решилась задать еще один вопрос:

—   Дальше Кирпанёвки?
Женщина молчала, а мужчина, опять-таки не сразу, повторил свое тусклое «да».
—  Девочки, вы посидите, а я поспрашиваю пассажиров, — сказа­ла Нина Николаевна и быстро вышла.

—  Ну что ты такая? — торопливо зашептала Катя. — Ну что ты такая грустная, а? Если из-за Витальки, не переживай. Неправда, что ему нравится Наташка. Он любит умных девчонок. Ты же умница.

Даже фамилия у тебя умная. А Наташка даже в слове»борщ» умудри­лась сделать три ошибки: написала два мягких знака и вместо «щ» букву «ш». Катя тихо засмеялась, а Аня сказала:

—    Сварить вкусный борщ — это важнее, чем правильно написать слово.

Вообще-то она ответила так просто, лишь бы что-нибудь отве­тить. Думала же о том, что не испытывает обычной радости от предстоящей дороги. Всё сегодня складывается иначе. «Раз на раз не приходится», — говорит всегда мама.

А Катя все болтала:

—  Наташка куцая, а у тебя коса — девичья краса, — и она ле­гонько потянула Аню за косу.

—  За Виталькой я послежу. Приедешь, честно расскажу все. Не веришь? — не унималась Катя.

—  Девочки, прощайтесь! — неестественно бодро сказала Нина Николаевна.

—  Отдыхай, Анечка. Счастливо тебе встретить Новый год. Папе и маме от нас большой привет. Поедешь обратно, телеграфируй, мы

с Катюшей обязательно встретим, — все это воспитательница произноси­ла размеренно и монотонно, точно боясь сбиться, что-то забыть.

—      Вас тоже с наступающим! Не беспокойтесь,-сказала Аня. Послышался продолжительный гудок. Нина Николаевна поцеловала
ее, а Катя, обняв, горячо зашептала:
—     Я послежу… Ты не переживай, слышишь? — она чмокнула под­ругу и, уже выскакивая из купе, смеясь, крикнула:

—     Сала привези, Аннушка!

Поезд тронулся. В соседнем купе раздался треск, и полилась песня, грустная и нежная. «Сулико» -узнала Аня. Ей не нравился русский перевод. Казалось,есть в песне что-то таинственное, неиз­бежное. Она не заметила, как стала тихонько подпевать, и вдруг захотелось громко, навзрыд заплакать, кому-нибудь пожаловаться… Где-то близко был голос проводницы, уже более спокойный. Соседи молчали. А поезд набирал скорость.

До Кирпанёвки было почти двое суток. Что бы Вы стали делать, мой мудрый читатель, если бы не могли смотреть в окно и любовать­ся красотами природы, рядом с Вами не оказался бы приятный собе­седник, если бы Вы не могли взять в дорогу книгу, потому что она слишком объемна и может занять половину чемодана или одна — весь портфель. Впрочем, прочитать эту книгу можно за два-три часа при средней скорости чтения. Наверное, стали бы думать, вспоминать.

Аня через полгода должна была закончить школу, и воспоминаний у нее пока было немного. А чтобы помечтать о будущем, надо было успокоиться, забыться, забыть обо всех, кто волею судьбы сегодня оказался с ней в одном вагоне.

На столе звякнули бутылки. Пить Аня не хотела, но, кажется, это может помочь, когда нервничаешь. Она осторожно наклонилась, чтобы достать складной нож из портфеля. Ее рука нащупала что-то пушистое. Она вспомнила: там лежала смешная собака с огромными болтающимися ушами и маленьким хвостиком, которую они с Катей ку­пили для младшего брата Петьки. Аня подвинула к себе липкую бутыл­ку. Пробка никак не подцеплялась. Аня почувствовала, как за ней с любопытством наблюдают, и руки ее задрожали. Мужчина не выдержал и тихо спросил:

—    Вам помочь?

—  А тебе оно надо? — съязвила жена достаточно громко, пола­гая, очевидно, что, если человек не видит, то непременно и не дол­жен слышать.

—  Спасибо, я сама, — вежливо ответила Аня. Послышалось шипение, и не успела Аня снять пробку, как злополучная струя, пенясь, вырвалась наружу и потекла на стол.

-Господи! — с раздражением просвистела женщина.

Аня, растерявшись, позабыв, что в портфеле лежит специальная салфетка, стала вытирать тонким носовым платком, который вскоре превратился в маленький мокрый комочек. Потом она достала салфет­ку и стала тщательно вытирать, не обращая внимания на то, что струя упрямо продолжала течь. Когда Аня вытирала стол со стороны своих попутчиков, женщина молча, брезгливо оттолкнула ее руку. Подав­ленная она шла в туалет, полоскала салфетку, возвращалась, снова вытирала стол, и снова выходила, и снова возвращалась. Наконец, стол был совсем чистым. Струя тоже угомонилась. Аня налила содержимое бутылки в пластмассовую кружку и сделала несколько глотков. Лимонад был пресный. Или ей показалось. Она выплеснула остатки в раковину и поставила пустую бутылку под стол. Потом рядом вторую, закрытую.

В портфеле лежала небольшая тетрадь, в которую она перепи­сывала особенно полюбившиеся стихи. Положив ее на колени, Аня

попробовала читать, водила пальцами по строчкам, но не воспринима­ла ни единого слова. Её острый слух улавливал недоуменные ухмыл­ки женщины. А он спросил все тем же тоном:

—     Это Вы так читаете?

—   Да, — тихо, словно вовсе не ему и не на его вопрос ответи­ла Аня. Ей ужасно захотелось, чтобы скорее наступила ночь. Она по­ложила тетрадь на прежнее место.

—   Эдичка, раскидай постели и деньги собери, — ласково распо­рядился знакомый голос.

Перед поездкой подруга предусмотрительно разменяла для Ани десятку по рублю. Она достала кошелек и положила деньги на стол.

—     Помаленечку носи — успеешь, — предупредила сына проводни­ца.

Вскоре Аня обнаружила возле себя постельное белье аккуратно сложенное и, как всегда, довольно влажное. Натягивая простынь и стараясь не беспокоить соседей из-за малого пространства, она бо­ялась сделать неловкое движение.

—    Вам помочь? — снова послышался вопрос отзывчивого попут­чика.

—    А тебе оно надо? — снова заученно повторила его жена

Аня поблагодарила и почему-то подумала: какие же у таких лю­дей могут быть дети? Откровенно злые? А, может, затаились: подожди­те,мол, будет и на нашей улице праздник. А что, если их дети в добрых прабабушек и в прадедушек?

Отодвинув подушку в угол, Аня снова села у окна. Через пол­года, окончив школу, она станет жить самостоятельно. Вероятно, та­кие, как проводница, попутчики, будут встречаться еще чаще. А ес­ли не обращать на них внимания? Нет, так не получится. Значит^нуж­но, чтобы ее поняли, чтобы уважали. Они должны знать, что она прочитала много книг, знает и любит математику, поэзию, играет в шахматы, поет романсы… Но стоп! Кто же ее будет об этом спрашивать Неужели самой взять да и рассказать ни с того ни с сего?Ах, как нелепо, непонятно все это. Вот   если бы они сами… Ну почему на­до пережить плохое, чтобы понять, как плохо другому?! Для чего че­ловеку дан разум?!

Аню не покидало ощущение, что все время кому-то мешает, и она решила лечь.

 

«Пусть думают, что сплю», — с такими мыслями она отвернулась и закрыла глаза.

Хорошо было мечтать под размеренный стук колес, и мечты ее бы­ли вполне сбыточные, человеческие. Аня представила, как они с от­цом войдут в жарко натопленный дом, внося с собой упругий морозный воздух, и Петька весело спросит: «Няня, что ты мне привезла?»

Петька рос баловнем: все его любили, и он любил всех. Как-то отец, считая Аню достаточно взрослой, рассказал, что после того, как Аня потеряла зрение, мама решила не иметь больше детей. Она бо ялась, что ее любви может не хватить на двоих, и именно Аня, воз­можно, будет обделена. А когда дочь отвезли в школу-интернат да еще так далеко, мама стала тосковать, похудела, постарела, была молчалива. Отцу однажды удалось разговорить ее.

—    Мы ведь с тобой не будем жить два века, — сказал он. А она закончила:

—    Анечка останется совсем одна. Хорошо, если повезет с мужем.

Так и договорились о сестренке, но родился Петька. Аня учи­лась в седьмом классе. Сколько было радости! Все каникулы она про­водила с ним: вставала ночью, осторожно меняла пеленки, тихо баю­кала. А днем учила его говорить, ходить, часами играла с ним. Выезжали они с папой из дома всегда очень рано, когда Петька еще спал. Проснувшись, он находил в своих гольфиках, в карманах или под подушкой маленькие подарки, которые оставляла Аня, чтобы он не плакал после ее отъезда.

Потом мысли её перенеслись в школу. После окончания она решила поступить в институт, на математический факультет. Какая-то трево­га охватила её вдруг, словно это уже произошло: надо преодолеть в себе застенчивость, робость, надо научиться ходить с тросточкой… Как много еще надо сделать, чтобы жить в согласии с этим миром. Тросточка — это же неотъемлимый атрибут старых и немощных, а она -Аня… Оказываясь порой на улице, главным образом, во дворе школы одна, Аня осторожно ощупывала дорогу перед собой собственной ногой а, шагнув, приставляла другую, при этом вся напрягаясь, как струна Катя так хотела помочь подруге и однажды сказала:

—    Знаешь, Аннушка, лучше встать на четвереньки и ползти: тог­да уж точно никуда не упадешь.

Аня обиделась и подумала: «Тебе хорошо так говорить, ведь ты видишь». Два дня они не разговаривали, и Катя первой нарушила мол-

 

чание. Она сказала, всхлипывая, что не может видеть, как ее под­руга, такая красивая, статная, беспомощно шарит ногой.

Ах, если бы люди были к ней добры) Аня научится, всему нау­чится. Но, а если таких как проводница, соседи по купе — что, ес­ли таких окажется гораздо больше?

Почему-то вспомнился Виталий. Ане казалось, что он чем-то по­хож на Базарова. Он был умный, принципиальный, с ним Ане было всегда интересно, но… Он, как и Аня, был совершенно слепой. Не­легко жить в таком союзе: ее пугали не трудности физические, она боялась ссор, которые всегда могли возникнуть из-за пустяка. Ведь и у себя дома нужно будет остерегаться, чтобы не наткнуться друг на друга, значит, постоянно помнить, что он — слепой, ты — тоже. Слепой… Какое колючее, горькое, мрачное слово. Ни на минуту не забудь. Не забудешь.

А еще: она знала о своей привлекательности и, конечно, что греха таить, так хотелось, чтобы Виталий или кто-то другой смот­рел на нее, видел и ценил и это достоинство, которым она обязана природе. Ничего не поделаешь, и женское самолюбие и естественное желание, чтобы всё в тебе любили, принимали тебя всю, — успело вселиться в нее.

Время тянулось медленно, а мысли порхали: из шумной, звонко голосой школы в уютный родительский дом, и снова школа… И опять она думала о попутчиках, которые даже между собой говорили корот­ко и мало.

Да, мама права, ведь не всегда так было. Порой казалось, что все в вагоне беспокоятся о ней, и Ане становилось неловко. Пас­сажиры и проводник знали ее по имени, шутили с ней.

Дверь в купе открылась, и проводница сказала:

—    Анечка, ты можешь перейти в соседнее купе: там никого нет. Там тебе будет лучше.

Аня  подумала, что, может и правда, лучше уйти от этих лю­дей. Неприятно с ними рядом находиться, чувствовать себя каким-то низшим существом. Аня встала и пошла быстро за проводницей, но вспомнила про портфель, наклонилась, протянула руку, но та ее остановила словами:

—    Я сама принесу.

Она взяла Аню за руку, вывела ее из купе, потом открыла со­седнюю дверь, впустила ее и закрыла. Щелкнул замок. Ей показалось, что в купе как-то особенно пусто. Аня вытянула обе руки, подвигала ими в пространстве и вдруг обнаружила, что нет ни одной полки. И вообще, ничего нет. Она повернулась к двери и стала гром­ко стучать.

—    Мозги-то у тебя есть? Ну чего стучишь? Не работает здесь! Иди в тот конец — там открыто!

Аня услышала голос проводницы и… проснулась.

«Хорошо, что она закричала», — подумала Аня.

До Кирпанё’вки оставалось часа полтора. Аня умылась, перепле­ла косу, сложила постельное белье. Положив возле себя портфель, она села и снова задумалась. Аня часто поднимала крышку ручных ча­сов, осторожно трогала стрелки. Мама с Петькой ждут дома, а отец, конечно, уже .давно на станции.

—    Кирпанёвка — готовимся! — закричала где-то рядом проводница. Аня надела шубу, поправила платок, прислушалась к стуку колес, пы­таясь определить скорость. Поезд шел уже не на полном ходу.

Выйти из купе молча Аня не решилась и тихо сказала:

—    Всего доброго.

—    До свидания, — не сразу и робко ответил мужчина. «Свидание», — мысленно повторила с горечью Аня.

Она осторожно двигалась к выходу. Поезд шел все медленней. «Успею», — подумала Аня и встала, не доходя до купе проводников.

Когда поезд остановился, она поспешила в тамбур. Там было очень холодно, гулял морозный ветер, забрасывая хлопья снега. Она поняла: обе двери открыты. Аня услышала голос мужчины, который похохатывал, подхрюкивая себе и слюняво нашептывал:

—    Замерзла? А я согрею! Я — горячий!

—    А ну тебя, чёрт корявый! Отчепись! Пошел в болото!- нарочи­то сердилась проводница, своеобразно кокетничая. А он опять хрю­кал и нашептывал.

Аню стали толкать какие-то люди с коробками. Что-то громыхну­ло. Аня вздрогнула и неожиданно для себя вдруг попросила:

—    Помогите, пожалуйста, мне сойти.

Но ее никто не услышал, и сама она поняла, что ее просьба была почти беззвучна.
Время мчалось. Она в беспокойстве метнулась к правой двери: ей показалось, что поезд трогается. Она нащупала поручень и начала спускаться.
— Ну, живей! — подтолкнули ее сзади. Шел сильный снег, сту­пени были скользкие. Наконец-то она спустилась.

Аня сделала шаг, другой… ещё шаг… Еще… Она почувствова­ла себя такой одинокой и беспомощной, что захотелось громко крик* нуть: «Папа! Где же папа?!» Не крикнула. Но догадалась: конечно, не успел дойти до ее вагона. Наверно, торопится по скользкому перрону. Надо,как всегда в таких случаях, отойти от вагона подальше и стоять на одном месте, чтобы не разойтись. Скользко: как бы не скатиться под вагон. Надо отойти ещё. Она напряглась так, что за­ныла спина, шагнула. И послышался гул. «Поезд тронулся. . Как же я не заметила?» — подумала она. А снег всё шёл. Казалось, если прислушаться, можно услышать какой-то звук — так тяжелы были хло­пья.

Гул усиливался, окутывал её, входил в аа тало, выталкивал мысли. Послышался пронзительный гудок: она съежилась, быстро при­села и так же быстро выпрямилась. Под ногами задвигалась земля, будто корчилась в последних судорогах и… Опрокинулась.

Поезд замедлил ход, остановился, по перрону быстрым шагом шёл высокий, задыхавшийся человек.Он с трудом угадывал номера ва­гонов. Потом, сбавив шаг, он стал успокаиваться: дочь будет ждать его возле вагона, как договорились. Конечно же, кто-нибудь поможет.

Возле третьего вагона ужа никого не было, и проводница закры­вала дверь.

—   Простите^в Вашем вагоне не ехала незрячая девочка? — спро­сил он, задыхаясь, и зачем-то снова повторил: — Простите, пожа­луйста.

—   Чего тебе? — сказала она злобно и добавила: — шляются, са­ми не знают, чего ищут! «Простите, простите», — передразнила она. Дверь лязгнула.

Переведя дух, Эдуард Петрович пытался сообразить: прозевать станцию она не могла. Что-нибудь Катя напутала в телеграмме? Может, номер вагона? Он терялся в догадках.

поезд тронулся, а Эдуард Петрович все шел и шал рядом по инер­ции, будто кого-то провожал. Может быть, Аня стояла возле другого вагона, а он проскочил. Вскоре состав прогромыхал, и он стал вглядываться сквозь слепящий снег в лица закутанных женщин. Поодаль он заметил несколько человек, стоящих кружком. Они как-то

 

странно наклонялись и выпрямлялись. Одни отходили, другие продол­жали стоять.

Недоброе предчувствие завладело им. Быстрыми шагами, широко ступая через рельсы, Эдуард Петрович направился туда. Внезапно на снегу он увидел раскрытый портфель, а рядом лежала игрушечная яркорыжая собака. Знакомый портфель.

мужчина качнулся, закрыл лицо руками и выдохнул имя дочери.

Катя стояла возле стенда, посвященного Николаю Островскому. Под фотографиями, на которых писатель был снят с разными людьми, было написано крупными буквами: «Жизнь дается человеку один раз и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцель­но прожитые годы».

Никогда еще не было такой тихой школьной линейки. Примолкли даже малыши.

—     Прошу почтить минутой молчания память ученицы одиннадцато­го класса Клюге Анны, — голос директора дрогнул.

Но нет! Ни минуты, ни секунды больше не могла молчать Катя. Она уткнулась лицом в холодный стенд и громко, во весь голос  за­кричала:

—     Аннушка! Они — гады!… Гады!

Она тряслась от рыданий, и учитель физкультуры быстро подошел, поднял ее, как куклу, и унес.

Раз на раз не приходится: 2 комментария

  1. Этот рассказ меня просто потряс 15 лет назад, даже не своим сюжетом, а глубиной передачи внутреннего состояния героини.

  2. я уже давно знаю, что есть разные люди, все равно, читая ваши рассказы постоянно чувствую себя неуютно… оттого что не могу ничего изменит

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *