Профессор и мой личный доктор

Профессор и мой личный доктор

Профессором и моим личным доктором называет Людмилу Терентьевну Лазовскую директор школы — Николай Алексеевич Будников. Назвал он

её так ещё в 1996 году, когда я приехала в Саратов для сбора материалов для

этой книги. Говорят, чего боишься, то и случится. Впервые я так боялась заболеть, потому что давно не лечилась нормально и не отдыхала. Представьте, как

должен чувствовать себя человек, который заболел, находясь среди чужих и

посторонних людей. Но в том-то и дело, что и дети, и взрослые вдруг сразу

перестали быть посторонними и чужими, искренне заботились и переживали за

меня. И тем больше терзалась я, будучи человеком щепетильным и постоянно

чувствуя неловкость. Возглавила же борьбу за моё здоровье, полностью захватив инициативу и власть в свои руки, школьная медицинская сестра — Людмила Терентьевна. Вначале я потеряла голос, а потом всё шло по привычной

схеме: кашель, температура (кстати, очень высокая) и всё прочее. И вот на

тумбочке возле моей кровати задышала и запотела трёхлитровая банка с горячим и настоящим коровьим молоком. Её-то мне и предстояло осушить. А

дальше больше: примочки, микстуры, уколы и, невзирая на отсутствие аппетита, обязательная еда. Выполнять беспрекословно, без лишних слов. Собственное послушание поражает меня. Никогда и никому ещё не удавалось со

мной так расправляться. Да и возражения мои — это комариный писк. Самой

возмутительной процедурой, конечно же, было кормление, порой насильственное — с ложки. Однажды Людмила Терентьевна и вовсе обезоружила меня,

оказавшись настоящим психологом. Как большинство медиков, обращаясь ко

мне на «мы», она изрекла:

— Вначале мы поедим, а потом займёмся лечением. Я принесла яйцо

всмятку, горячее и свеженькое, сырок и маленький бутербродик с рыбкой.

— Людмила Терентьевна, честное слово, не хочу, —  заныла я.

В ответ на моё нытьё она очень серьёзно заявила:

— А у меня дома больше ничего нет.

После таких слов, сгорая от стыда (неужели она подумала, что я жду

от неё деликатесов?), я стала энергично жевать всё, что мне предлагалось.

Во второй приезд — в 1997 году — я снова заболела и избежала госпитализации благодаря всё той же Людмиле Терентьевне, которая всё так же самоотверженно выхаживала меня, оберегая сон, охраняя мой покой, регулировала

время посещения больной детьми, воспитателями, учителями.

— Так значит, доступ к телу продолжается? — шутила она.

Случалось, порой кто-нибудь даже обижался и неохотно покидал моё

временное жилище. В этом году Людмила Терентьевна уже не работала. Вместо неё пришла новенькая медсестра — Оля, или Ольга Ивановна. Она, как и

все, кто находился в школе, радостно встречала Людмилу Терентьевну, вероятно, готовая научиться многому у мудрого профессора. Несмотря на то, что

она уже не работала, её присутствие постоянно ощущалось. Её ждали и встречали радостно. Думаю, и до сих пор все радуются при встрече с ней. Мы подружились, и я безмерно дорожу этой дружбой.

Довелось мне познакомиться и с её дочерью Ириной, которая пошла

по стопам матери. Эта милая девушка забегала ко мне по поручению Людмилы

Терентьевны. Был у меня в гостях и её внук Иван. Именно — Иван. Иначе его,

кажется, не называют. Он весело приветствовал быка, сидевшего на тумбочке,

которого подарили мне на творческом вечере в школе, а бычок отвечал Ивану

мелодичным мычанием.

Если уж говорить о семье Людмилы Терентьевны, хотелось бы вспомнить ещё одного человека, дожившего до глубокой старости в атмосфере доброты и ласки, любви и, главное, заботы. Она сама, её муж, дети и внуки считали его, чужого человека, случайно попавшего в их семью, родным дедом. Дети

Лазовских были ещё тогда маленькими и сразу привязались к деду и делили с

ним самый лакомый кусочек.

— Вот и посудите сами, могла ли я отказать ему от дома? — рассказывает Людмила Терентьевна.

Уж сколько лет прошло, а в школе до сих пор говорят об этом с уважением и даже некоторым удивлением. А недавно в своём письме Людмила

Терентьевна сообщила печальную весть: похоронили деда. Было ему, по-

моему, девяносто с приличным хвостиком.

Вообще-то, эта семья не перестаёт поражать своей великой добротой и

щедростью души. И породнилась она, эта семья, не только с дедом. Принят и

обласкан был ею мальчик Дима из нашей школы и, надо сказать, совершенно

освоился. Здесь он часто проводит каникулы и праздники. Здесь пекут торты и

готовят подарки для Димы ко дню его рождения. Нередко здесь мальчик проводит выходные дни. Помню, как однажды в руку ему угодила заноза, кажется,

под самый ноготь. Дима плакал, но никого к себе не подпускал долго, надеясь

дозвониться Людмиле Терентьевне. Как нарочно, её не оказалось дома. Помню,

мальчик даже обиделся на неё, как и на родных-то не всегда обижаются. Конечно, он повзрослеет и, вероятно, будет вспоминать об этой семье с большой

благодарностью. Очень на это надеюсь. Он весьма любознательный, много

читает и уже давно считается правой рукой Татьяны Тимофеевны Немцовой.

Дима пока мечтает стать библиотекарем. Мечты ещё, разумеется, могут измениться. Да, а в 1997 году у Димы нашёлся младший брат — Андрюша, который

тоже поступил в нашу школу, в первый класс. Мальчик озорной, непоседливый. Так вот и Андрюша был принят Лазовскими на правах брата Димы. И теперь ещё одна, довольно-таки непростая задача стоит перед Людмилой Терентьевной и её семьёй: сделать так, чтобы мальчишки были дружны, щадили и

защищали друг друга, словом, чтобы по-настоящему побратались.

И ещё несколько слов о ней. Людмила Терентьевна никогда и ни о ком

не сказала худого слова, никого не осудила, ни к кому не лезла в душу, но внимательно и с пониманием выслушивает тех, кто доверяет ей. Хотя она и не забывала школу, мне очень её не хватало, не хватало её советов, её мудрости,

которой она безоглядно делилась. Её высказывания следовало бы записывать в

отдельную тетрадь.

Иногда она вытаскивала меня на прогулку и столько всего чудесного

произносила, осыпая слушателя блестящими афоризмами и согревая теплом

своей бесконечно доброй души.

Однажды, когда мы так прогуливались, вдруг за нами увязалась собачонка. Я испугалась, а она спокойно сказала:

— Не надо бояться. Собака знает, кого ей надо кусать.

И так всё время, на всё про всё у неё готовый ответ, простой и мудрый.

Можете принять его как аксиому, а можете думать, размышлять.

Рассказывая о Людмиле Терентьевне, мне очень хотелось, чтобы тот,

кто знает её, сейчас, читая, вспомнил, а кто не знает, попытался представить.

Теперь я дома и обращаюсь к дневникам и к своей памяти. В моей работе помогают и письма тех, о ком пишу, кто был со мной рядом. Её письма наполнены особым светом, искренностью и теплом. От них веет покоем, вселяющим

уверенность в читающего. Но эти письма и по-своему тревожны. В них содержится тревога за здоровье своей пациентки и, что очень кстати,- разные рекомендации. И вот ещё один маленький эпизод с приложением, связанный с профессором и моим личным доктором, то есть с Людмилой Терентьевной Лазовской. Во время болезни, когда не удавалось сбить температуру ниже 39°, я

вдруг неожиданно зашептала стихи, похожие на молитву. Так родилось посвящение этому удивительному человеку, настоящей сестре подлинного милосердия. Вот оно, правда, дописанное, о чём несложно догадаться, уже после выздоровления.

Л. Лазовской

* * *

Болеют поэты,

болеют, как дети,

смешно и нелепо,

болеют поэты.

Болеют поэты

и тяжко так дышат,

считают уж лета,

стихов уж не пишут.

Болеют поэты:

им мёртвые снятся,

забыв о бессмертии,

смерти боятся.

И разные люди

стучатся к ним в двери,

поэты ждут чуда

и в чудо не верят.

Со мной же случилось

то чудное чудо:

однажды явилась

Лазовская Люда

и, взявшись за дело,

от всех оградила…

Так мучила тело,

а душу щадила.

Она каждый вечер

ко мне приходила

и мудрые речи

свои говорила.

А утром спешила,

на миг забегала,

шутила, смешила,

за что-то ругала.

И с ложки кормила,

как кормят детишек,

и книгу хвалила,

что не было лишним.

И трудно поверить,

что всё это было…

Вновь настежь все двери,

но где же Людмила?!

Роза Ахтямова  Октябрь, 1997.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *