Поход за подарками. В магазине

Предновогодние размышления. Поход за подарками. В магазине.

К Новому году поджидали старшую дочь, жившую с некоторых пор в Москве. Обещала приехать и мать Сидоровой из Сибири. Дочери заранее ре­шили встречать праздник у одной из подруг. Подруга оста­валась одна в четырехкомнатной квартире. Предки куда-то уехали, кажется, в санаторий, а брат ее собирался к друзьям.

Сидорова сразу поставила условие, чтобы дочери забра­ли с собой своих детей. Посопротивлявшись, они согласи­лись. Ее третий муж с удовольствием присоединился бы к падчерицам, но семейные традиции не позволяли, то есть не позволяла Сидорова.

Ей необходимо было что-то придумать, чтобы он не ску­чал, и в то же время ни в коем случае не допустить у себя дома присутствия потенциальных соперниц.

Новый год считался семейным праздником, так что при­нять приглашение мог, вероятно, только тот, кто свободен от семейных уз. Если пригласить мужчину, они оба с ее мужем могут напиться, станут много курить и вообще не заметят обеих женщин, Сидорову и ее старую мать, совершенно для них неинтересных. Даже Кантик, пожалуй, их будет зани­мать больше.

А пригласить семейную пару, да еще молодую (напри­мер, из ее бывших учеников), наблюдать за тем, что кто-то и почему-то оказался счастливее тебя, или, может быть, несчаст­нее… Нет уж! К тому времени Сидорова отчетливо понима­ла, что несчастна она, Сидорова, но о несчастье ее никто не должен догадываться, потому что она ни о чем не пожалела, потому что любой ценой вернет свое счастье, пойдет на все, но ни за что и никому не уступит личного счастья в лице третьего мужа. Она, Сидорова, будет всегда начеку.

Она долго ломала голову и, наконец, остановилась на знакомой, общаясь с которой, изображала дружеские отноше­ния, И все лишь потому, что третий муж обожал ее, но о соперничестве не могло быть и речи. Она была моложе Сидоровой примерно настолько же, насколько старше его — ­это во-первых. Во-вторых, у нее были и не такие поклонни­ки, но никто из них не удостоился ее особого внимания и подлинной благосклонности. Казалось, она любила всех, и — никого. Поговаривали о том, что сердце этой дамы было разбито еще в юности, что, кажется, именно это обстоятель­ство послужило для нее импульсом к творческой деятель­ности. Говорили, что она пишет, но Сидоровой было не до поэзии в философском смысле. Ее третий муж тоже какие-то стишки сочинял, что-то там рифмовал, вероятно, детские глупости. Сидорова знала: главное — это жизнь, живой че­ловек. Ее бабка говорила, бывало, своей дочери, то есть сидоровской матери:

— А ты, Зинка, больно-то не ломайся с мужиками. Гово­рю тебе: «Ешь, пока рот свеж, а завянет, никто не заглянет». Запомнила почему-то Сидорова наказ бабки, да и Зинаида Игнатьевна, видать, намотала на ус: все братья и сестры Сидоровой были родными только по матери.

Мысли ее снова возвращались к знакомой даме, которая в жизни ни черта не понимала, так что уж пусть бы пофилософствовала с мужем Сидоровой в новогоднюю ночь.

Конечно, знакомая могла не согласиться встречать с ними праздник, потому что вполне обходилась без них. У нее было немало друзей, которые ее приглашали. Кроме того, она была из тех, кто умел встречать праздники в одиночестве или во­обще забывать о них, даже о собственном дне рождения. «Все это условности», — заявляла она скептически, но подарки при­нимала с благодарностью и радовалась как ребенок. Сидорова уже подумывала о том, что надо бы заманить ее подарком.

Да, знакомая, которую звали Риммой, оказывалась пред­почтительным, удобным вариантом. Легко поддерживая разго­вор на любую тему, она редко спорила, обычно мягко усту­пая своим оппонентам. Терпеть не могла скандалов, ссор, могла незаметно всех успокоить, если была такая необходимость.

Она неплохо пела, вернее, подпевала, потому что никог­да не знала толком слова. Сидорова, в отличие от нее, знала тексты всех песен и романсов, которые исполнял ее третий муж, включая бардовские и блатные песни. Она тайком за­писывала их на магнитофон, тайком переписывала в тетрадь и потом также тайком учила, когда его не было дома. Эта наука давалась ей нелегко, и песни-то казались иногда бес­смысленными, нелепыми, но Сидорова упорно заучивала и не ошибалась.

Римма любила шоколад, шампанское и дорогие сигаре­ты — пришлось это все учесть. Впрочем, ее привычки, эле­гантность и независимый характер раздражали Сидорову, но настораживало другое: если гостье что-то не нравилось или надоедали окружающие, она в любой момент могла собрать­ся и уехать без всяких объяснений. И еще: выпив фужер шампанского, она могла внезапно уйти в себя, так что все и всё ей становились безразличными. Вывести из этого состо­яния ее было практически невозможно. Она даже продолжа­ла любезно говорить с вами некоторое время, но не больше. Странная все-таки она, наивная, слишком открытая и глупая, не понимает в жизни ничего. Сидорова подобрала еще не­сколько эпитетов к знакомой, окончательно успокоивших ее, и решила, что пригласить должен он. Так будет надежнее.

До Нового года оставалось несколько дней. В магазине «Ганг» они купили для Риммы изящный веер. К счастью, она не отказалась от приглашения: видимо, и в этот раз ей было безразлично, где встречать праздник и с кем.

Целый день Сидорова с мужем посвятили подаркам. В «Детском мире» они набрали разных игрушек для вну­ков. Третий муж Сидоровой сам присмотрел для тещи вы­шитый фартук и большую хозяйственную сумку, в которую и стали складывать покупки. Старшей дочери решили пода­рить косметический набор, а младшей — огромную коробку конфет, которую кое-как затолкали в сумку.

Сидорова решила подарить ему роскошный мохеровый шарф — это был самый дорогой подарок на сегодня из всех новогодних. Итак, без подарка оставалась только сама Сидо­рова. Они обошли еще несколько магазинов. Стоя возле прилавка, она каждый раз кокетливо и капризно спрашива­ла у него:
— Ну, что же ты мне подаришь?
Ему не было жаль ее денег, но он устал, и все надоело, потому и предлагал то, что попадало в поле его зрения: са­мовар, холодильник, магнитофон, домашние шлепанцы, жем­чужное ожерелье, хрустальные вазы, стиральный порошок и кресло-качалку. Сидорову огорчало его равнодушие, кото­рое он даже не пытался скрыть. В горле у нее стоял ком. Ей не нужен был подарок, тем более на ее деньги. Если бы он притворился на одну минуту, взглянул на нее чуточку теп­лее и что-нибудь сказал, что-нибудь доброе. Как же она ему надоела!

Она разглядывала женские костюмы, платья, халаты. Разглядывала просто так, чтобы отвлечься от неприятных мыслей.

—  Неужели ты мне не хочешь ничего подарить? — грус­тно спросила она, заметив, что молодая продавщица с инте­ресом наблюдает за ними.
—  Выбирай, — холодно ответил он.
—  Ладно, пойдем! — обиженно позвала Сидорова и зашага­ла вперед, гордо и с достоинством неся на себе дорогую норковую шубу. Он последовал за ней. Они уже направля­лись к выходу, как вдруг послышался голос продавщицы:

—  Молодой человек! Молодой человек! Пожалуйста, вер­нитесь, подойдите сюда!
Он оглянулся и сказал в спину Сидоровой удивленно:
—  Нас приглашают! Странно!
Они вернулись, и продавщица протянула ему пакет, в котором лежал цветастый байковый халат. Девушка услуж­ливо мило улыбнулась и сказала:

—  Смотрите, какой чудесный подарок для вашей бабу­ли!

Он зарделся, а она, Сидорова, прикусила нижнюю губу, чтобы не заорать на проклятую продавщицу, чтобы не за­выть на весь магазин. Она сдерживалась из последних сил.

Дома, сняв шубу, Сидорова еще раз убедилась, что она не стала стройнее, а оставалась все той же кадушкой.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *