Один день

Один день

Рассказ
памяти учителя С.И.Феденёва
День. Чему он равен? Секунде? А, может быть, вечности? Порой это зависит от повседневных мелочей, от мелочей, отдающихся каждый раз мгновенным уколом в душе. К ним трудно, но нужно привыкнуть. Они превращаются в непосильный груз, в долгие, бессонные ночи. И тогда один день становится бесконечным. Поиски смысла жизни приводят к нелепому самоанкетированию. Жизнь делится на две неравные половины. Раздваивается человек, которому она принадлежит. Грустно усмехается из далекого прошлого молодой, жизнерадостный, Полной энергии Андрей Федоров. Он бодро напевает: «Ты не плачь, не плачь, моя Танюша!» А она растерянно улыбается, и слезинки бегут по ее щекам. Растерянная, и такая близкая, осталась она в памяти Андрея Григорьевича навсегда. Вспоминая, он как бы заново все переживал. Память – жестокий свидетель. Она сохранила мельчайшие подробности этого дня.

Восьмое мая 1945 года стал для Андрея Григорьевича роковым днем. Может быть, он больше других верил в победу, в завтра, потрясшее мир. Придумать, и описать нечто подобное было бы невероятным кощунством, но нередко жизнь превосходит в своих кощунствах жесточайший вымысел.

День восьмого мая 1945 года наполнился для того молодого, бравого парня грохотом, до боли звоном в ушах, и еще какой-то неразберихой. Даже вспоминая, он чувствовал, физически ощущал, как в лицо ударило горячее, и потом всё исчезло, всё куда-то провалилось. На мгновение он приходил  себя, но тупая боль наваливалась, давила, и снова всё исчезало. Являлись кошмары. Они быстро менялись, как кадры путанного фильма. Приходя в себя, он пытался приподняться, но пронизывающая боль в голове тотчас укладывала его. Тело было вялым, чужим.

Однажды, очнувшись, он быстро ощупал бинты, закрывавшие всю верхнюю часть лица. Боль усиливалась, во рту стало горько, противно до тошноты. Вдруг сознание прояснилось. Охватил ужас. Потянулись мысли, цепляясь одна за другую. Ползло нещадное время. И вот уже суровым приговором прозвучали слова усталого хирурга: «Даже частичного зрения восстановить не удалось. Полная слепота».

Андрей не вернулся в родное село. Да и кто его ждал, — такого? До войны он жил с матерью. Она погибла во время бомбежки. Татьяна? Он рассудил, как ему казалось, трезво.

И всё же, как и для чего дальше жить? Чем в этой жизни заняться? На что расходовать избыток энергии? До сих пор было не совсем ясно, какая чудовищная сила заставила его жить. Не трусость в неоднократно принятом решении. Конечно, нет. Но что же? Может, желании узнать, увидеть, во имя чего сражался отчаянно Андрей Федоров, не щадили себя, своей жизни сотни таких же парней? Оправданы ли жертвы, которые они принесли?

Знал он, что не сможет жить так, как жил слепой сосед Иван Пряхин. Иван промышлял тем, что бродил по селам, распевая под растрепанную гармошку слезливые песенки, а после до одури напевался. Андрей не осуждал его, но всегда проходил мимо. Иван вызывал в нем чувство брезгливости.

Другой пример: Слепой и прикованный к постели Николай Островский. Но это недосягаемо высоко, исключение.

Товарищи по службе не оставили Андрея. Они помогли решить кое-какие жизненные проблемы, и даже устроить, что называется, личную жизнь. Катя, по-матерински ласковая и внимательная, была хорошей хозяйкой и поддерживала в доме порядок. Разница в возрасте (она была старше на восемь лет) почти не ощущалась. Такие женщины, добрые и во всём посредственные, длительное время прибывают в неопределённом возрасте. Муж ее погиб на фронте. Ее дочь Ирина выросла, окончила институт, и жила с ними. Катя работала уборщицей в школе.

Шли годы, но Андрей Григорьевич чувствовал себя одиноко. В душе со многим он не мог смериться, ко многому до сих пор не мог привыкнуть. Его раздражали расспросы случайных прохожих, вздохи сердобольных бабусь. Он искренне протестовал, когда ему в переполненном трамвае уступали место. Невольно вникая во всё, что происходило вокруг, прислушиваясь к разговорам, он начинал безмолвно спорить, анализировать, что-то доказывать себе. Но всё, Что было вокруг него, жило своей жизнью. Радио вещала о новостях страны, каждое утро люди спешили на работу, и шутя и бранясь на ходу. Спешил и Андрей Григорьевич. Школьный вопрос «кем быть»? тоже был для него как-то решен. Он стал учителем пения.

Каждое утро он приходил в огромное, шумное здание школы. Его обволакивали резвые, детские голоса. В учительской изо дня в день все приветствовали всех, спрашивали вежливо о делах. Со звонком школа замирала. Замирало и сердце Андрея Григорьевича: Как пройдет этот день? Он никогда не повышал голос, не упрекал детей, но иногда с трудом проглатывал обиду. Порой им становилось скучно, и они громко разговаривали, перебрасывались записками, прогуливались по классу. Они просто шалили, пользуясь правом на детство. Другого им пока не дано было знать.

Случалось, в классе раздавался робкий голосок: «Поиграйте, пожалуйста». К нему быстро присоединялись другие.

Андрей Григорьевич не владел мастерством исполнителя, да и репертуар его был весьма ограничен. Желание пополнить его, что-нибудь разучить по нотам, наталкивалось на молчаливую раздражительность Кати. Она начинала передвигать стулья, включала громко радио, или вовсе выходила из комнаты. А наказывать ее было не за что.

Но, и то, немногое, чем располагал Андрей Григорьевич, слушатели благодарно принимали. Внезапно в классе становилось тихо. О чём они думали в такие минуты? Что представлялось их беспечному воображению? Быть может, именно сейчас в них зарождалось то бесценное, человеческое, что произрастёт и останется до конца жизни. И никакие обстоятельства, ничто не сможет его вырвать с корнем. Непонятное,  необъяснимое чувство охватывало и самого Андрея Григорьевича и, казалось, звучало ответом на его бесчисленные вопросы, на вопросы, тревожившие его в долгие, Бессонные ночи.

Наступало утро. Город постепенно оживал. За окном проскрежетал первый трамвай. Вздохнул. Помчался дальше. Наверное, пустой.
1969 год

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *