Маленькая страна.Эталон мудрости

Эталон мудрости

Несмотря на то, что я уже упоминала о нём в своих дневниках, и все
выпускники вспоминали про него в своих письмах и рассказах о школе, а
Людмила Попова (ныне Калинина) прислала мне замечательный очерк, всё же
расскажу о нашей последней теперь уже встрече с Иваном Ивановичем Любовенко. Этот визит мы нанесли вместе с Галиной Васильевной Давиденко (учитель математики).

Читая воспоминания Людмилы, можно живо представить того Ивана
Ивановича, с которым наш сборный класс встретился в 1965 году, в Саратове.
Уже тогда он показался нам долго жившим и много познавшим. А было ему,оказывается, всего-то 55 лет.
Даже не любившие астрономию и физику к учителю привязались сразу. Впрочем, слушали внимательно, вредничать стыдились и старались отвечать на его уроках. Его эрудиция поражала нас и подкупала. Казалось, он может говорить на любую тему, с ним всегда можно посоветоваться. Иван Иванович рассказывал, как определить качество и стойкость
духов, какими лекарствами лучше лечиться, как сделать окрошку или приготовить какое-то скорое блюдо…

Его спокойствие и несколько снисходительный тон помогли сразу установить необходимую дистанцию. Ведь мы приехали в
Саратов в десятый класс. Наши юноши сражались с ним на переменах в шашки
и в шахматы. Мы ничего не знали о его личной жизни и никогда не спрашивали, отличаясь особой корректностью по отношению к уважаемым учителям.

А то, что Иван Иванович играет на фортепьяно, открылось нашему классу случайно, и открытие это принадлежит мне.
В школьном зале собирался расширенный педсовет. Я искала Анну
Павловну, чтобы исправить двойку по химии. Надо было договориться о времени. Слыша «Лунную», вдруг остолбенела и забыла, для чего явилась.

— Что ты хотела, Роза?- спрашивала Алла Филипповна, а я молчала.
— Иван Иванович! А, Иван Иванович! Начинаем,- призывал к тишине
директор Виктор Иванович Хмелёв. А Иван Иванович, кажется, увлёкся и продолжал… Учителя?
Они слушали, как и я, затаив дыхание. Окончив игру, он, как всегда, спокойным, ровным голосом обратился к присутствующим:
— Что, ещё кого-то ждём? Вроде бы время…
В зале одобрительно засмеялись и зааплодировали, а я, смущённая,
выскочила в коридор и помчалась в класс, чтобы сообщить о своём открытии.

После его смерти я сразу получила множество писем. Сожалели, страдали и снова вспоминали, каким он был. Некоторые спрашивали, не собираю
ли я на памятник, и если «да», то как переслать деньги, и где он будет установлен? Советовали установить во дворе школы, на самом видном месте.

Чтобы не повторяться, не стану описывать сборы и визит, лучше
приведу здесь наш диалог (с сокращениями), и пусть читатель услышит этот
неторопливый разговор, услышит и узнает голос дорогого, незабываемого
учителя. К сожалению, Иван Иванович не дождался издания этой книги, но
верил, что такое непременно произойдёт. Верил, прежде всего, что она будет
написана. И я бесконечно благодарна ему за веру, за встречу, за добрую память о нас, о его учениках.

Я рассказывала о том, как родилась идея — написать книгу о школе
и о том, что она получается не только о школе, но и о Саратове и даже области. Перечисляю имена тех, кто уже прислал воспоминания, с кем удалось встретиться. Иван Иванович подхватывает сразу наш разговор, призывая присоединиться Галину Васильевну. Снисходительно, шутливым тоном
и такими же словами характеризует даже самых хулиганистых. Его память
поражает, а начало диалога радует меня. Мудро и не спеша отвечает он на
мои вопросы.

* * *

— А Серёжу Суменко помните? Какой он был?
— Был-то, правда,- озорник… А сейчас… предприимчивый. (Иван Иванович посмеивается).
— А наш класс не забыли?
— У вас собрались, как в сказке, три Мишки. Дородников был тихий
такой. А Гончаров-то не знаешь? Где он теперь? Кондрашова тоже что-то не
слыхать. Какой-то он романтичный… Зина тоже куда-то подевалась… Говорят,
после школы как будто сразу замуж вышла. А куда ваш влюблённый Елетин
подевался? Что-то вы все оставили Саратов…

А как Галя, подружка твоя, поживает? В Сибирь укатила, значит? Она способная была. Учиться-то не стала?
А где Григоров? А-а, в Пензе… Да, слыхал. Юристом, видать, ещё решил стать.
А Филатовых ты помнишь? А Сашу Морозова?
— Я с их детьми в школе познакомилась.
— Лиза — хорошая, умненькая девочка. В нашем доме живёт.
— А вот интересно, каким в школе был Сергей Дмитриевич Белоголовцев?
— Серёжа не был капризный. Да и не озорничал… Он — славный парень… был. Теперь уж профессор. Наша гордость. Многими может гордиться
наша школа.

— Сейчас ведь очень трудно незрячим. Как выживать?
— Надо как можно больше уметь. Не можешь, не стесняйся спросить. Не получается — надо просить помочь. Но лучше многому научиться
самому. Кто-то, конечно, всё равно поможет. Знаешь, раньше был лозунг:
«В ногу со зрячими». (Смеётся). Ну, дураки!.. Понимаешь, о чём речь? Например, я как-то не так давно говорил с одним нашим бывшим сотрудником. Теперь он — инвалид по зрению. (И.И. называет имя обожаемого в своё
время детьми воспитателя). И вот он рассказывает мне, что пенсии не хватает. Я говорю: «Что же это? Хоть на базар иди!..» Он: «А я и иду на базар. У кого огурчик попрошу, у кого — картошинку. Дают люди. Хотя и не все-
да». (И.И. внезапно умолкает и вздыхает).

— А у нас тоже ходят незрячие. И на базар, и на вокзал…
— Плохо это! Очень плохо!
— Может, и учёба становится уже бессмысленной? Кому нужно наше
высшее образование теперь? (И.И. живо возражает): — Не говори так! Работают
же многие… Массажисты. Музыканты. Юристы. Взять хотя бы наших выпускников. В любой республике их встретишь. У вас там, кроме тебя, ещё Венера Шалахметова, Маша Глущенко, Аня Коршикова… Юра Братченко в Волгограде. Здесь — Филатов. Ещё — Лукьянов… Кудасов… Юристов много.
— А писателей? Журналистов?

— Ну, кое-кто пробовал, да не у всех это, знаешь, полу чается. Ты вот —
молодец! Да вот Люда Попова неплохие стихи писала. Помнишь её? Что-то она
остановилась. Жаль…

— А сколько лет Вы проработали в школе?
— Долго, Роза… Тридцать пять лет…
— А физики были среди наших, кроме Вас?
— Нет, не было. Математиков много, а физиков не было.
— А где Вы учились игре на фортепьяно?
— Ну, что ты! Я ведь… как тебе сказать?.. Просто любитель. А учился у
Калентьева Василия Ивановича. Он пришёл в школу работать после консерватории. Стал приглашать желающих. Так вот обучал…

— Его многие вспоминают в письмах. Наши выпускники. Я-то знаю
только его дочь — Тамару Васильевну, которая обучала меня. А каким был Василий Иванович?
— Он — ничего… Немножко мнительный. А так ничего. Боевой был. Всё
по дороге ходил, по проезжей части… Пока не сбила машина. Сыновья у него.
Вадим в Ленинграде, Герман — здесь. И Тамара здесь. Дочь… Её ты знаешь…
— Расскажите о себе, пожалуйста.

— Что тебе рассказать?.. Всё ведь, как у всех. Вот, родился в Балашовском уезде. Село Романовка. В пятнадцатом году отца убили. Он был на заработках, в Хабаровске. И забрали его на войну. В такую пору попал. Осталось
нас пятеро детей. Зрение я от кори потерял.
— А братья Ваши, сёстры живы?

— Н-е-т, давно поумирали… Ну вот… Узнали мы про школу. В Саратове. А везти меня некому. Так до двенадцати лет дома просидел. Я всё со старшим братом задачи решал. Он-то не охотник был до учёбы. Предпочитал
больше хозяйством заниматься. В двадцать втором году повёз меня в школу.

Директор был тогда Шамарин. Меня и принимать-то не хотели вначале. Учебный год давно начался. Да и вроде взрослый уже. Ну и уговорили. Директор
этот — сам был тогда студент медицинского института. Потом профессором
стал. Тогда три класса было. А в двадцать пятом открыли четвёртый класс.
В двадцать шестом году поступили мы в седьмую школу. Это на Мичурина. Между Радищева и Провиантской. Попали под эксперимент: обучались вместе со зрячими. Нашим знаниям удивлялись! Не поверишь! Через два года поступил я
на рабфак. Там три года проучился. В общем, пришёл после университета в
школу, в 1936 году. Так и работал. Во время учёбы-то… в общежитии жил. В
Романовке… бывал иногда. В отпуске.
— А когда учились со зрячими, Вы, наверное, задачи быстрее всех
решали?

— Тогда был бригадный метод: один отвечает, а всем остальным ставят
зачёт. (И.И. и Галина Васильевна смеются). Кто, говоришь, ещё-то учился из
незрячих?.. Шипиткин. Вначале его приняли условно. На литературный. Потом
зачислили. И мы вместе в общежитии жили тогда. Он пришёл к нам в школу
работать уже во время войны. А до этого преподавал в массовой школе. Кое-
кто из наших доучивался в Ленинграде. Там и музыкальный техникум кончали.
У нас-то семилетку сделали в 1932. А десятилетка стала во время войны. Во
время войны сумели, понимаешь?

— Когда я была в Питере, о Вас спрашивал Гордеев.
— Да, мы дружили. А где ты с ним встретилась? А, на юбилее… Да,
юбилеи ВОС…
(Я процитировала стихи Г. про партбилет, И.И. долго смеялся. А потом заговорил):
— Есть тут один у нас (он назвал фамилию выпускника), так он говорил, что его партбилет, как танк: всюду пробьётся, если надо.

Было раньше ремесленное дело: плели корзины, чемоданы, урны. Нет,
щётки уже позже. Был такой хороший мастер — Никитин Пётр Фёдорович. После его смерти корзинное дело заглохло. Да, заглохло совсем. А сейчас, что-то
не знаю, чем дети занимаются? Наши ученики?
— Вяжут. Замечательные вещи делают. Даже на заказ. И шьют. Мальчики работают в мастерских по дереву. Иван Иванович, я утомила Вас? Простите, ради Бога!..

— Ну, что ты!!! Да я ведь и Галину Васильевну давно не встречал. А
тебя всё вспоминали. После юбилея-то. Да… Школа-то за время существования
уж сколько раз поменяла место. Сейчас далековато от города. Да… А на Вольской, где ты училась, была раньше гостиница. Помнишь, там некоторые окна выходили прямо на улицу, а другие — на балконы? Как-то бывало не раз, что
ребята выпадывали из окон, думая, что выходят на балкон. Особенно курильщики. А однажды один ученик выпал вместе с баяном, на выпускном вечере.

Учительницу, которая дежурила, уволили из-за этого «космонавта».
Во время войны-то мы сами ездили в лес, заготавливали дрова. Сами
рубили. Маринину? Конечно, помню. Да, и Новосёлову. Зинаида и Яков? Да, в
Омске… Знаешь, до революции-то школа, в основном, существовала на пожертвования. Да, тогда учили закон божий! Ещё музыке обучали. Калинин-то?
Да, способный был. Да, норовистый. Не скажу, что с женой ему повезло. Ревнивая очень. Как-то даже отхлестала одну. Скажу тебе… Ну, ненадёжная она.

Да, юбилей очень хорошо организовали. Про нынешнего-то директора
я и раньше слыхал. Его ведь многие знают. Ой, до него в школе такая чехарда
была!.. Сколько лет! Он — молодец! Молодец! Всё так оборудовал. Спальный
корпус построил. Не шутка… Да, с некоторыми учителями общаюсь. Перезваниваемся со Шмидтом. С Николаем Илларионовичем… Курил… Долго курил.

Лет двадцать будет. Потом поспорил и бросил. Американцы — молодцы! У них
с этим строго. Штрафы. А мы на табак валюту переводим. Вот радио слушал.
Об армии. Об её финансировании. Ведь ещё Суворов говорил, что если своей
армии нет, то чужую кормить будешь. Бывает, слушаю. Конечно, читаю. Сейчас Скотта читаю. Да уже нет той чувствительности-то в пальцах.

— А двойки Вы ставили кому-нибудь?
— Только в исключительных случаях. Некоторые ведь обижаются на
всю жизнь. Вот есть такой Стешин. Сколько раз говорил мне с обидой: «Зря
Вы тогда, Иван Иванович, мне двойку поставили. Я ведь в институт не пойду.
Зачем мне физика Ваша?»

Алевро-то? Помню, конечно. Он на Кавказе. Маева-то? Мнительная
очень. Она, когда война началась, в Челябинск уехала. Нет, что ты! Не скучаю,
Роза. Видишь вот, читаю. Ноги только вот подводят. Да время уж… А ты пиши!.. У тебя всё получится! Как ты думаешь, Галина Васильевна? Прав я?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *