Кто заказывает музыку?

Кто заказывает музыку?

С раннего утра тётя Рита взялась за работу. Она решила надеть на меня серое поношенное  платье Аси, которое было мне  широко, и вообще, не сидело, как надо.

— Твоё, Кира, слишком светлое. Сама-то ты, может, не испачкаешь. Но вдруг кто-нибудь что-нибудь прольёт или уронит на тебя, — Так загадками говорила тётя Рита о предстоящей третьей ёлке – для подопечных в доме инвалидов. Платье мне совсем не нравилось. Как бы ни ушивала его тётя Рита, оно висело на мне, как на вешалке. Но я была в гостях, и потому не смела возразить. И ещё, похоже, тётя Рита знала что-то такое про третью ёлку, Чего я не могла пока понять. Ася тоже оделась непразднично, слишком скромно. В раздевалке на моей голове вместо пуховой шапки оказался старушечий платок.

— Вот так. Косички наши мы спрячем, улыбаясь, тихо проговорила заботливая тётя Рита. И добавила: — Меня-то рядом с вами не будет. Надо девчатам помогать…
Мало ли что… Ты-то, Ася, наших знаешь, так уж сама следи.
— Не переживай ты так, мама. Что, мы — маленькие, что ли? – Ответила Ася.

В середине зала стоял большой стол, составленный из нескольких обычных столов, покрытый цветастой клеёнкой. На столе было множество бутылок с мутной жидкостью. На одинаковом расстоянии друг от друга уже были расставлены тарелки с винегретом. В зале пахло луком и чем-то кислым. Вокруг стола  деревянные табуретки. Для нас принесли два стула со спинками. Ася тут же схватила стулья и стала оттаскивать их как можно дальше.

— А почему мы так далеко садимся? – Спросила я.
— Ну, надо же им место для плясок освободить, — ответила Ася со знанием дела. Она села на стул и  взяла на баяне несколько аккордов. В зале шли последние приготовления. Сотрудники громко смеялись, и всё время называли какие-то имена. Видимо, речь шла о «плясунах».

— Девчата, Виктор-то наш не заболел после вчерашнего? Видали его? Нет? Надо, чтобы за Петром приглядывал. А то, не дай бог, накостыляет кому-нибудь, как в прошлом годе! – Похохатывая, говорила толстушка в рабочем халате,  появившаяся в дверях.

— Да не боись! Он теперь у нас смирный стал! – Ответили ей из коридора.

— Ладно, девки, на него нападать-то! Если его не дразнить, так он никого не трогает! Нисколько не хуже этого вашего Салазкина! И откуда только он свалился на нашу голову? Такой наглец! – Ворча, говорила хорошенькая женщина, протиравшая пол прямо возле нас. – Приподнимите ножки, девочки, — попросила она. В коридоре снова раздался тот же, успокаивающий насчёт Петра, голос:

— Гляньте, девчата, как защищает Галинка своего дружка! Вообще-то, если бы кто-нибудь мне помогал, а ещё лучше, работал за меня, — я бы тоже защищала!
— Помолчала бы уж! Нашлась работница! – Огрызнулась Галинка. В это время в зал заглянула строгого вида дама. Видимо, начальница.

— Хватит болтать! Уже пора начинать, а вы всё лясы точите! Хотите здесь до утра торчать? – Сказала дама сурово и направилась к нам.
— А ты чья? – Спросила она, глядя на меня.
— Это моя подруга. Она будет мне помогать. Кира тоже играет, —  объяснила Ася.
— А… поняла. Маргарита Николаевна говорила. Просто, глядя на девочку, я бы никак не подумала… Она баян-то удержит? – Уже улыбаясь, спросила дама.
— Удержит, — коротко ответила Ася, и тоже улыбнулась.
— Ну, что? Можно уже запускать? – Спросили у начальницы из коридора.
— А что держать, если у вас всё готово? Сказала начальница и быстро удалилась. В это время с другой стороны зала послышался гул голосов, скрипучий старческий смех и какое-то мычание.

Они медленно входили, подтаскивая изуродованные ноги и стуча костылями. Некоторые шли неестественно прямо. Шли без костылей. В руках у них ничего не было. Рук – тоже не было. Вместо рук – протезы. Рассаживались неторопливо. Кто-то кого-то приглашал сесть поближе, и в это время Ася заиграла медленный вальс «Амурские волны». Вальс не приглашал танцевать. Он будто должен был сейчас помочь людям сосредоточиться на предстоящем праздновании.  Уже наступившего года. Ася продолжала играть, а они пытались сесть поудобней: Придвигали и отодвигали табуреты, просили помочь проходивших возле них сотрудниц, роняя с грохотом   костыли, тихо поругивали самих себя. Вернулась строгая дама, и кто-то крикнул в сложенные рупором ладони:
— Тихо! Тихо!

— — Уважаемые товарищи! Коллектив сотрудников дома инвалидов поздравляет вас с Новым годом! Мы желаем вам крепкого здоровья и долгих лет жизни! Многие из вас были на фронте, защищали от врагов нашу любимую Родину. От Всего сердца мы благодарим вас за мирное небо над нашими головами. Пусть никогда не повторится тот ужас, который испытала наша страна. Пусть наши дети и внуки узнают о войне только из книг! Наше государство помнит о ваших заслугах и будет всегда о вас проявлять всяческую заботу, чтобы вы всегда чувствовали себя достойными гражданами своей великой Родины! С Новым годом, уважаемые товарищи!

Начальница завершила своё поздравление. Послышались аплодисменты, притопывания. Кто-то громко свистнул. Несколько голосов крикнули «ура!» Пока она говорила, подошедшие к столу женщины разливали по стаканам спиртное.
— Выпьем за Родину! – Выкрикнул крепкий мужской голос, и все разом загомонили.

— Закусывайте, закусывайте, — повторяли сотрудницы, переходя от одного к другому. Исполнив свой долг, начальница ушла, не прощаясь, ушла, так сказать, по-английски. Больше ей тут нечего было делать. То и дело падали ложки. Кто-то умудрялся поднять, другим тут же могли заменить. Запасные ложки лежали в кармане халата всё той же Галинки. Вилок здесь, вероятно, никогда и не было.

Ася потихоньку наигрывала  какие-то умиротворяющие мелодии даже в то время, когда начальница произносила речь
Вскоре спиртным стали заниматься по-хозяйски сами подопечные. Они наливали себе и соседу, произносили тосты, дотягивались друг до друга стаканами, проливали и чокались и, выпивали залпом, быстро хмелея. Красивый мужской голос затянул:
— Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой!

Асин баян тут же присоединился к певцу. Другой, не менее мужественный, перекрывая голоса присоединившихся к знакомой песне, запел:
— Есть город, который я вижу во сне!..

Я подумала, кому же теперь будет аккомпанировать Ася? А она лихо подыгрывала то одному, то другому, и так это у неё виртуозно получалось. Вот и вышло, что сразу звучали обе песни. Правда, моряк вскоре умолк.
— Горячее нести? – Громко спросила у кого-то толстушка.  Ей откуда-то ответили:
— Пора! Поторопи девчат!

Женщины уносили посуду и расставляли чистые тарелки. Появилась кастрюля с макаронами. Кто-то закричал?
— Давай плясовую!
Но Ася не подчинилась, заиграла «Подмосковные вечера». А работницы стали ласково уговаривать, подходя к каждому:
— Ой, макарошки-то какие! Вкуснятина! Давай покушаем! Плясать-то веселее будет!

Похоже, что есть уже никто не желал. Казалось, бутылок не становилось меньше. Опять наливали, выкрикивали тосты (всё больше «за Родину!», «за Сталина!»), и вот уже заспорили:
— Я воевал на флоте! А где был ты? Дома? Со своей бабой?
— Я пережил блокаду! У меня вся семья померла с голоду! Меня контузило! Понял ты, моряк недобитый?
— Я – недобитый, а тебя сейчас добью, гад
— Ребята, не ссорьтесь!

Ведь праздник! Вы же у нас – красавчики! Защитники вы наши! Вот покушаем и будем танцевать! Ну, кто со мной плясать будет? – Обещаниями да похвалами спор был приостановлен.
Ася, видимо, чтобы напомнить о празднике заиграла «В лесу родилась ёлочка», и одна из сотрудниц звонко запела. Ей аплодировали и кричали «браво!»

Никто больше не хотел сидеть за столом. Остались человек пять. Остальные резво собрались в круг.
-Отдохни, — сказала я и взяла у Аси баян.
— Частушки умеешь? – Спросила она.
— Не очень, — честно призналась я, обещая попробовать. Баян у Аси был лёгкий, и играть на нём было нетрудно.

Плясать хотелось всем. Даже тем, у кого были протезы. Обильные возлияния приводили к потере равновесия. Они падали, цепляясь за того, кто оказывался рядом, зло ругались матом, но, поднимаясь, смеялись, дружески шлёпали друг друга по спине и продолжали пляску. Сотрудницы готовы были составить компанию своим подопечным. Они взвизгивали, притопывали и заводили частушки про милёнка, которого, вероятней всего, у многих из них не было.

Мы ни на минуту не прекращали игру. В ход пошла и «Цыганочка», и «Барыня», и «Яблочко…» Подопечные пели матерные частушки. Их никто не урезонивал больше, потому что стали они добродушны друг к другу, развеселились, опьяненные пресловутой и жалкой свободой, пусть даже кратковременной и мнимой. Свобода эта опьяняла их куда больше, чем любое спиртное.

Время от времени прямо перед нами появлялся огромный глухонемой, которого я тут же окрестила про себя Герасимом. Он мычал, весело притопывая возле нас, и гладил меня по щеке огромной шершавой ладонью. Половицы под его ногами ходили ходуном. Здесь появлялся кто-нибудь из сотрудниц и ласково направлял Герасима в общий круг:

— Туда… туда, Петя! Иди туда…
Герасим широко улыбался и – отходил.
Когда его, в очередной раз, проводили в середину зала, уже знакомая Галинка подвела к нам маленького тщедушного человека.
В руках у него была скрипочка. Скрипач оказался совершенно слепой. Подставив ещё один стул, рядом со мной, Галинка сказала
— Пускай тоже немножко играет.

Он сел и мгновенно подхватил мелодию, которую играла Ася. Он играл божественно, ни разу не ошибся. Его скрипка, казалось жила своей, отдельной от него, жизнью. Чистые нежные звуки оказывали какое-то магическое действо. Так бы и слушала и слушала бесконечно. Я боялась, что Ася устанет и сама передаст мне баян. Мне казалось, что я больше не смогу играть. Всё забыла. Все мелодии. Сомнений не было: У него абсолютный слух.

— Как Вас зовут? – Спросила я во время небольшой паузы.
— Нет, я – одна. Гармошка нет. Колька помирал, — ответил он тихо. Ну, конечно, если на «Вы», то непременно и про Кольку.
— Вы – татарин? – Успела задать ещё один вопрос.
— Нет, мы – чуваш, — ответил он и почти одновременно с Асей заиграл популярную польку.

В перерывах между мелодиями к нему подходили разгорячённые спиртным и эмоциями друзья по несчастью. В дрожащих руках у они держали наполненные стаканы, желая угостить музыканта.
Он отчаянно и беспомощно сопротивлялся, всё время повторяя:
— Не могу! Это не надо!

Особенно он переживал за свою скрипочку, пытался прикрыть её вязаной жилеткой, которая была на него надета. Но народ был настойчив: Низко наклоняясь к нему, дышал смрадом и старался крикнуть в ухо слепого тост «за дружбу». Мне было жаль его до слёз, но я не знала, как помочь. Его обливали вином, а он терпел…

Главное, — уберечь скрипку, которая была для него дороже всего на свете. Да и что у него ещё было?
— Ася, поиграй какую-нибудь быструю плясовую, и громко. Может, тогда от него отойдут, — попросила я, ничего лучшего не придумав. Она заиграла, и, правда, от него на какое-то время отстали. А  между мелодиями я опять решилась заговорить с ним:
— Вы из какой деревни? Где родились?

И тут он назвал малую родину моего папы. Я очень удивилась, а потом вдруг вспомнила: Действительно, папа родился и долгое время жил в чувашской деревне. Он-то хорошо знал чувашский язык, и даже свободно разговаривал. Да, а меня не научил. Сейчас бы я поговорила со скрипачом. Нет, не дали бы ему говорить. Успела только ещё раз повторить свой вопрос:
— А как Вас зовут?
— Ваня… Ваня… — поспешно ответил он, подхватывая «Арабское танго», которое заиграла Ася.

Забегая вперёд, должна сказать, что папа мой вспомнил скрипача Ваню, который никогда и нигде не учился, но послушать его приходила вся деревня. Женщины все плакали, слушая его скрипку. Был он тихий и очень застенчивый, но никому и в голову не приходило чем-нибудь обидеть его. Ваня был любимец всей деревни. Но, вероятно, родственникам  стал втягость слепой, и его отвезли далеко от дома… Здесь, в одиночестве, суждено было ему доживать свой век, оберегая то, Что заменило самых близких людей и весь окружающий мир, не догадываясь о своём божественном даре, который был дан ему свыше вместе с его горькой, горемычной жизнью

Мы возвращались домой поздно вечером. Снег поскрипывал в такт нашим шагам. Наверное, зимой в деревне всегда такая тишина.
-Тётя Рита, а почему на празднике не было бабушек? – Спросила я.
— А зачем они тебе? – Рассмеялась Ася. А тётя Рита серьёзно сказала:

— Так ведь бабушки, если у кого они есть, и дома пригождаются. До самой смерти. Ну, если разумная родня, конечно. А мужики, если что не так, сразу за бутылку хватаются. Вообще-то, у нас и бабушки есть, но их мало. Да и не любят они застолья. У нас ведь только Ваня один из мужиков-то не пьёт. Жалеем мы его все, да чем уж поможешь. Он ничего про себя не рассказывает. И по-русски-то плохо говорит.

Так за разговорами, не спеша, мы дошли до дома. Бабушка приготовила ужин, но я отказалась. Есть не хотелось. Попила со всеми чай и легла спать. Уснуть тоже никак не удавалось. Растревожила меня скрипка и судьба её хозяина. Само собой родилось что-то, похожее на стихи. Правда, требования Вартанова были отброшены мной напрочь, остались одни эмоции. Да простит меня читатель за несовершенства в следующих строчках. Но, говорят, что было – то было

Новый год в доме инвалидов
Слепому скрипачу
Горько, горько рыдает скрипка,
Плачет голосом человечьим…
То вздохнёт, то почти затихнет
Больно ранит, и нежно лечит.
Это что за чёртова пляска?!
Скачут вскачь. Горланят – идолы!
Вам полезна такая встряска…

Тоже в прошлом что-то видели…
Только скрипка рыдает сильней,
И душа вторит этим звукам.
Но от боли чужой и своей
Я не вижу конца всем мукам
Ты, скрипач, свою песню сложил
Под печальные струны эти.
Смейся! Пой! И, коль плачется, – плачь!
Тьма вокруг, но образ твой светел!

Роза Ахтямова 1964 – 1965 год

Кто заказывает музыку?: 3 комментария

  1. прочитала почти все ваши рассказы на сайте, хочу написать свой комментарий, как вы просите, не могу — просто больно

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *