Эльвира Шакенова

Переступившая порог
памяти Эльвиры Шакеновой

«Дурра!» — Проскрежетал кто-то сзади.
«Святая!» — Пронеслось откуда-то в ответ.
И.С. Тургенев

28 февраля 2000 года, в Москве, — в   столице России, — погасла звезда, о которой мы, незрячие, будем помнить всегда. А для жителей Казахстана её имя будет звучать как символ доброты и бескорыстия, символ великой любви к людям. Эта звезда озаряла путь физически слепым, чья жизнь  многократно усложнялась их физической глухотой и отсутствием речи. Имя звезды — Эльвира Шакенова.

Не только написанное и сказанное кандидатом психологических наук Эльвирой Шакеновои, но и вся жизнь её — это обращение к миру здоровых и счастливых и напоминание о том, что никто не застрахован от собственной беды или беды близкого, дорогого ему  человека. Чтобы выполнить своё высокое и истинно гуманное предназначение, она покинула любимый с детства город – Алма-Ату (ныне – Алматы), рассталась с прежней жизнью, которая складывалась вполне благополуч­но. В Москве Эльвира стала не только педагогом и другом четвёр­ки слепоглухих студентов, обучавшихся в МГУ, но и женой Сергея Сироткина. Это было в 70-е годы.

«О, ты, что желаешь переступить этот порог,- знаешь ли ты, что тебя ожидает?» — Знаю…
-«Холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма,
болезнь и самая смерть?»

-Знаю.
-«Отчуждение полное, одиночество?»
—      Знаю. Я готова. Я перенесу все страдания, все удары.
—        -«Не только от врагов, но и от родных, от друзей?»
—      Да, и от них.

-«Хорошо. Ты готова на жертву?»
—    Да.
-«На безымянную жертву? Ты погибнешь — и никто…   никто не будет даже знать, чью память почтить?!»
—      Мне не нужно ни   благодарности, ни сожаления. Мне не нужно имени.
—      Знаешь ли ты, что можешь разувериться в том, чему веришь теперь? Можешь понять, что обманулась и даром погубила свою молодую жизнь?*
—    Знаю и это. И всё-таки я хочу войти.
— «Войди!»
(И.С. Тургенев, «Порог»)

Я вспомнила  приведённый диалог… Нет, не сейчас. А тогда.

Впервые встретила ошеломившую меня супружескую пару в начале 80-х, в специализированном санатории ВОС (Всероссийское общество слепых), расположенном на берегу Чёрного моря, — город Геленджик. Моя спутница из Алма-Аты, Галина Ивановна, знала их прежде — по работе. Она поздоровалась с ними и познакомила меня.

—       Боже, мои земляки! Как я рада и счастлива!- воскликнула Эльвира. И тут же, ловко двигая тонкими пальцами, сообщила об этом Сергею:

—       Се-рё-жа, э-то мо-и зем-ля-ки! Га-ли-на И-ва-нов-на и Ро-за!

А затем, солнечно смеясь, она погладила его рукой мои растрепавшиеся, влажные волосы. Продолжая нас знакомить, она описала мою внешность, одежду… Сергей счастливо улыбался и что-то говорил. Тогда я ещё не воспринимала его речь. Нас, по традиции казахской, пригласили на чаепитие.

Придя в свой номер, я залилась слезами. Это были слёзы откро­венной жалости и отчаяния:
-Неужели она всю свою жизнь намерена говорить по слогам?! Быть его переводчиком?..
Я истерично вопрошала, а Галина Ивановна, приводя меня в ещё большее смятение, горестно вздыхала, приговаривая:
—    А ты знаешь, какая она красавица! Изящная, роскошные волосы, изумительные глаза и ангельское лицо!

Почему я тогда пожалела не его, а ее? Возможно, потому что уже тогда относилась к себе и к себе подобным проще и спокойней: мол, тут уж ничего не поделаешь…

В тот год я встретила в Геленджике много старых знакомых, и потому общение с Сергеем и с Эльвирой не было постоянным. Их тоже всё время кто-нибудь от нас уводил. И вот в какой-то миг я поняла или, скорее, почувствовала, что объединило, кроме общего дела, этих людей.

Наивысшее предназначение женщины заключается в том, чтобы быть кому-то необходимой, незаменимой, чтобы даровать жизнь другому человеку. Эльвира сотворила чудо: когда она была возле,

он, слепоглухой, видел её глазами, слышал её ушами и мог говорить. Сергей чувствовал себя полноценным человеком, джентльменом, рыцарем, единственным и любимым.

Вскоре ухо моё успокоилось и привыкло к её слоговой речи, и я полюбила это нежное воркование, с хрупкими интонациями и дет­ской картавостью, привыкла к её постоянно порхающим рукам. И уже намеревалась пожалеть Серёжу: Ведь ему, слепоглухому, гораз­до трудней, чем, например, мне… Но тут же поняла: не жалеть его следует, а порадоваться за него.

Сергей отлично плавал. Одобрительно и ласково смеясь, Эль­вира встречала его на берегу, мокрого и весело фыркающего, и на­рочно бранила:

—    Что ты делаешь?! Почти до Турции доплыл! А если бы тебя взяли в плен?! Ты почему обо мне не думаешь?!

Он знал всё и обо всём, что происходит вокруг: кто как одет, кто прячется в тени, кто жарится на солнышке, кто играет на пляже в шахматы, в домино, кто перебирает струны гитары… Он и сам играл в шахматы, а она в это время шумно болела за него, призывая в болельщики знакомых, отдыхающих и сотрудников санатория. Комментарии Эльвиры иногда смущали меня, но я тут же упрекала себя: Ведь, если бы он мог… Он видел бы и слышал так же. Она была словно вживлена в него. Он и она составляли единое, неразрывное  целое, без всяких там, пусть даже романтических, половинок.

— Читать будешь в Москве, — говорила Эля, забирая у него книгу. — А сейчас идём дышать морским воздухом. Движение — жизнь! Кроме того ты обязан развлечь Розу. Она сегодня почему-то грустная. Лицо серьёзное, сосредоточенное, а губки — без помады. Вместо красивого платья, вчерашнего,- брюки…

Она ни на минуту не оставляла его, даже на своего брата, кото­рый отдыхал в соседнем санатории и иногда заглядывал к ним. Алик относился к Серёже дружески и на равных. И это тоже благо­даря ей.

Эльвира Шакенова была и останется для многих загадкой. Её жизнь расценивали как поступок, поступок старомодный, нелепый и даже безумный. Но  эту удивительную женщину не могли остановить досужие сплетни, пересуды, непонимание, неодобрение людей. Ей пришлось испытать и их ненависть, и насмешки, и презрение.

—       Голый расчёт!- зло утверждали одни.
—       Она достойна памятника при жизни!- восторженно произносили
другие.

Перед отъездом из санатория мы обменялись адресами и телефонами. Родители Эльвиры — Кипчак Шакенович и Татьяна Семёновна — жили тогда в Алма-Ате, и Эля с Серёжей приезжали к ним иногда. Бывали в гостях у меня. Эля умела радоваться всякой безделице и научила этому Сергея. Она расхаживала с ним по моей квартире, показывала всякие игрушки, статуэтки, подавая в руки и подробно, образно описывая каждую вещь. И делала всё это естественно, без суеты. В каждом жесте её, в каждом слове была любовь, было уважение к нему.

Я нанесла ответный визит к родителям Эли. Мы сидели за накрытым столом, разговаривали, смеялись. Алик подшучивал надо мной. Эля, как всегда, сидя возле Серёжи и не выпуская его руки, пере­водила ему наш диалог. Мне казалось, что Кипчак Шакенович как-то по-родственному жалел  зятя, но уже принял его, привык и полюбил. Алик оставался другом и братом. А мама — Татьяна Семёновна… %, скажите, какая же мама не думает, что её дитя — самое… самое

. Потому и достойно оно, разумеется, самого… самого… Она подавала на стол горячие беляши и смотрела: то на меня, то на Сергея, и снова на меня… Возможно, сравнивая, Татьяна Семёновна думала с горечью: был бы хотя бы таким, как она… Как мать, я понимаю её и ничуть не осуждаю: материнское право так думать она выстрадала и выносила вместе с ребёнком, в муках рождая своё чадо.   А, кроме того, мои наблюдения вовсе не значат, что Татьяна Семёновна не приняла Сергея, или относилась к нему как-то иначе. Ведь ей достаточно было увидеть свою дочь счаст­ливой, а счастье Эльвиры возрастало оттого, что она делилась им с человеком обездоленным, который не менее других достоин нормальной челове­ческой жизни.

Алик уехал в Ленинград, поступил в аспирантуру, женился и увёз к себе уже пожилых и больных родителей.
— Если со мной что случится,- говорила Эльвира, — Алик Серёжу не оставит. Ведь он моложе меня.
Но Алик ушёл из жизни значительно раньше. Не стало и родителей. Эльвира решила всех похоронить в Москве. Приходила поплакать к их могилам вместе с Сергеем…

Она изучила систему Брайля и сама писала мне письма. Писал и Серёжа. Бывая в Москве, я всегда звонила им, если не могла за­ехать. Их квартира напоминала рабочий кабинет, или — библиотеку, или — музей… Эльвира живо расспрашивала о Казахстане, об общих

знакомых. Она тосковала о людях и о городе, в котором оставила частицу своего любящего сердца. Я угощала их нашими яблоками, дарила им свои сборники, а они — свои труды по психологии, написанные в соавторстве. Поразительна, как и когда они всё успевали? Слепоглухие были их постоянной болью и заботой. Часто посещали Сарапул (Удмуртия), где находится специализированное предприятие. Эльвира и Сергей изобретали для них памятки-просьбы, памятки-обращения для общения с прохожими, с продавцами, с работниками связи и т.д. Например:

«Помогите, пожалуйста, перейти дорогу. Заранее благодарю», «Проводите до детсада», «нужен пятый автобус», «хлеб, соль и кг риса», «заполните, пожалуйста, бланк»…

— Люди в Сарапуле относятся к нашим неплохо, помогают. Но климат там суровый. Зимой слепоглухим трудно ориентироваться: в вареж­ках держать трость неудобно, а без них — холодно,- рассказывала Эля, жалея своих.

Они становились, как бы, крёстными родителями множества малы­шей, родившихся в опекаемых ими семьях. Дети вырастали, чаще всего, слава  Богу, полноценные, здоровые. Но, к сожалению, и подобные семьи не застрахованы от проблемы отцов и детей. И тут уж Эльвира, как правило, защищала родителей, защищала от необоснованных претензий, от непонимания, взывая к совести от­прысков.

Эльвиру и Сергея можно было встретить всюду: в домах инвалидов в детсадах, в школах, в больницах. О проблемах слепоглухих они говорили на конференциях, на семинарах… А потом, вновь, взявшись под руку, куда-то мчались. Например, в роддом. Сидели там часами тревожном ожидании, переживая за своих.

—       — Люди без сердца — это более обречённая категория, чем любой инвалид, но беда в том, что они понимают свою обречённость слишком поздно, когда уже сами никому не нужны, — часто повторяла Эльвира Шакенова. Вспоминаю  её слова и понимаю, как она была права. Но правота её ещё больше удручает, и поэтому я чаще вспо­минаю, как трогательно и нежно относилась она к Серёже, как порой ворковала:

—       Серёжа встаёт рано и успевает к моему пробуждению приготовить завтрак. А я — засоня, лентяйка. Правда, Серёжа?- спрашивала она его, ласково и немного кокетливо. Их руки соединялись в замысло­ватых движениях.

—       Ну, всяко бывает,- слегка усмехался Сергей.

Она с гордостью говорила, что Серёжа умеет всё: очень чисто стирает бельё, гладит аккуратно. Может и смастерить что-нибудь, но для этого его приходится отрывать от письменного стола. Она сама много трудилась, успевала и по дому хозяйствовать, и всё же ей хотелось, чтобы Сергей лишний  раз почувствовал себя уверенней, знал, что замечена и по достоинству оценена его забота любимой женщиной, что он — мужчина, её опора. Но может быть, говоря о нём, она спрашивала уже тогда  себя, спрашивала, опасаясь, как мать за дитя: что с ним будет после неё? И вопрос этот вовсе не праздный, потому что касается любого инвалида.

Я шлю письмо Сергею Сироткину /и вправду осиротевшему/, со словами горечи и соболезнования и скорблю о том, что в нашем, и без того мрачном мире, стало одной звёздочкой меньше. Светлая ей память!
2000

Примечание: Летом 2011 года я случайно встретила Сергея Алексеевича, и он познакомил меня с Надей, с его теперешней женой. Надя – слепоглухая, но имеет остаточное зрение. Наверное, вдвоём им легче жить. И теперь он по-настоящему самостоятельный, уверенный в своих силах, способен взять на себя ответственность за другого человека… И, слава Богу! Именно таким хотела видеть его она, Эльвира Шакенова. Хотела, чтобы он был счастлив.

Эльвира Шакенова: 1 комментарий

  1. Даже скорее не звезда, а свеча — с теплым, живым, ярким светом…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *