Блин с припёком

«Блин с припёком»

(рассказ)

Про него говорили: «Вербов – душа любой компании! И споёт, и на баяне сыграет… А, если понадобится, так и черканёт кое-что, да так, что кое-кому мало не покажется!»
А вот сам он уже давно так не думал про себя. Считал, что ни души, и никаких компаний уже давно нет. А есть семьдесят годков с хвостищем, да ещё со всякого рода болезнями. Так, мысленно издеваясь над собой, Вербов собирался в свою районную больницу, чтобы услышать приговор хирурга. Ладно, пусть даже не приговор. Пусть решение: Нужна операция, или… можно обойтись и без неё.

«Не люблю драматизировать ситуацию», — говорил о себе Вербов. Говорить-то говорил, а голос при этом подрагивал. Собираясь, он чертыхался, многократно повторяя:» блин с припёком», лихорадочно искал то, что, как правило, лежало перед самым носом. Да только нос здесь не причём. Вербов был совершенно слепой. Кто-то из читателей сейчас подумал: «Тоже мне! Душа компании! Придумают же! Он же слепой!» Впрочем, он и сам часто думал о том, что всё в его жизни могло бы быть иначе, если бы проживал в областном центре и имел, хотя бы, самый маленький остаточек зрения, если бы имел средства на оплату помощника, с которым можно было бы сходить в театр, полистать прессу, поработать над старыми рукописями. Сейчас у него есть компьютер (приобрёл-таки), который как-то выручает и даже отвлекает от мрачных мыслей. А раньше он печатал на машинке, на самой обычной. Даже у зрячих в таком случае куча ошибок, опечатков. У него, — тем более. И что теперь с этим делать? С рукописями, так сказать? На помойку? А ещё то, что написано по брайлю? Куда это девать? Туда же?

Болтают все, кому не лень, про миллионы да миллиарды, которые, якобы, расходуются на всяких инвалидов и «ампутантов», — вспомнил он о недавнем публичном конфликте. Вспомнил, уже в который раз, испытывая неодолимое чувство гадливости. «Для таких людей делается в нашей стране минимум!» — Передразнил он философствующую эстетку. На самом-то деле, уже давным-давно ни хрена не делается для конкретного человека! Если, конечно, ещё кто-то пока видит в нас людей. Все средства государства предназначены для каких-то невероятных «прожектов». А у конкретного человека отнимается последнее из инвалидской пенсии. Заплати соцработнику за то, что принесут тебе, слепому, хлеб, за который тоже заплати, и тоже из того же «дохода». И всё, будто бы, на законном основании, по договору. А не «договоришься», то есть – не подпишешь их договор, — тебе же хуже: В лучшем случае, будешь ходить по соседям, в худшем… Ну, тут всё понятно. А за что государство платит зарплату этой структуре? Ах, это другое! Это – скромненькая, разрешённая коммерция! Ну, в таком случае, «соцзащиту» надо переименовать в «соцнападение». Хотя, какое дело вот таким «эстеткам» и «эстетам» до нас? До наших способностей и талантов? До нашего образования, которое мы получали без всяких компьютеров и диктофонов? Поступали в институты на общих основаниях, без всяких скидок. Откуда им знать, как мы учились и где работали?

Изображают из себя новаторов и благодетелей. Повторяют по всем каналам и в каждой худой газетёнке, как попугаи: «доступная среда», «ограниченные возможности», «особенные люди» и т.д. и т.п. Кстати, знают ли теперь, чем отличался тот самый «Особенный человек»? Всё слова, слова… Ещё «интеграция», «инклюзия», «реабилитация» …Горьковского бы Сатина сейчас сюда, любившего всякие мудрёные слова!
Странно всё же: Например, выходит на сцену певец или певица – с какой-то инвалидностью, допустим, — слепая. Как трактуется её выступление? Правильно, творческая реабилитация. А вот выход какого-нибудь здорового козлины, скажем, с геморроем, — это уже выступление творческого человека, или, ещё весомей, – творческой личности. О его «ограниченной возможности» знает разве что доктор, да жена ещё. А жюри… Слышите, господа? Правда, хорошо поёт, да? А знаете, почему? Руки, ноги, глаза – всё имеется пока. И костюмчик сидит, да?
Нередко в последнее время вёл Вербов сам с собой подобные диалоги. Надо бы прекратить: Всё равно, ничего не изменишь. Чёрт с ними, с «эстетами» в конце-то концов! Про эту бабу он бы вообще никогда не вспомнил, если бы её не пародировал Галкин. Потрясающе пародировал!

Не знал он и того, что жизнь в областном центре была бы для него ничем не лучше. А, возможно, даже значительно хуже. Не знал, но узнал, причём, вскоре. Итак, обо всём по порядку.
— Гоша, ты бы зашёл к Галине Васильевне по дороге, чтобы она глянула. Не знаю, отгладила твой пиджак? «А то, неудобно как-то», — говорила жена Вербова, ощупывая рукава его одежды. Она тоже была абсолютно незрячей, и именно она частенько, провожая мужа, сокрушалась по поводу своей слепоты. Правда, делала это, молча.
— Ты что, не стану я беспокоить людей в такую рань. Может, спят ещё. И вообще, по-моему, всё нормально. И обувь я хорошо почистил. Уже пора. Вызови такси, — попросил Вербов.
Он медленно шёл по коридору, слегка постукивая тростью и прислушиваясь к голосам пациентов. С ним здоровались, обращаясь по имени-отчеству. Жители посёлка знали его. Случалось, просили помочь составить письмо, или написать стихи к какому-нибудь празднику. Иногда просили поиграть на свадьбе или юбилее. Знали, что баян в его руках издавал божественные звуки. Важно было и то, что Вербов на подобных мероприятиях не позволял себе лишней рюмочки. Только чуть-чуть – для настроения.

— Доброе утро, Георгий Павлович! – Услышал Вербов знакомый голос. Он узнал медсестру, работавшую с хирургом Карамовым, который был и заведующим больницей.
— Светочка, здравствуйте! А я к вам, на приём.
— Знаю! Мы уже ждём Вас… Все анализы у нас. Да Вы не беспокойтесь. В принципе, всё нормально, тоном бывалой медсестры говорила Света.
Встречаясь с Карамовым в его тесном кабинете, Вербов каждый раз удивлялся: Где хирург научился общению со слепым? Спрашивать было неловко. Может, в семье?

— Здравствуйте, здравствуйте! Как наши дела? – Приветливо улыбаясь, пожимая руку Вербову, говорил Карамов. Он сам показал место для пациента и сел напротив Георгия Павловича. Врач, не спеша, в доступной для пациента форме, описал результаты анализов. На минуту задумался, потом заговорил, как-то смущаясь:
— Всё же, я бы рекомендовал прооперироваться… Но, хотел бы, чтобы Вы правильно меня поняли. Знаете, нам сейчас говорят, что мы, врачи, ничего не должны скрывать от больного. Не могу с этим полностью согласиться: Больной больному рознь. Знаю, что Вы – не паникёр, и поэтому говорю откровенно: Ваша кардиограмма оставляет желать лучшего. Не подумайте, что пытаюсь отмахнуться от Вас. Ни в коем случае. Всё утро думал, и решил направить Вас в областной центр. Знаю, что не погладят меня за такое решение по головке. Операция сама, можно сказать, несложная. Но… понимаете, у них всякая аппаратура, специалисты… Да и препараты – что греха таить. Короче, возможности, с нашими не сравнишь. А что у нас? Не поверите, порой стыдно больным в глаза смотреть… Да. Так вот. Главное, так будет лучше для Вас, понимаете?

Вербов всё понимал, и даже был рад. Он вполне доверял Карамову, но хирург – не Бог: Не всё зависит от него. Хотя все о нём отзываются как о прекрасном специалисте. И ещё говорят о его порядочности, что теперь – большая редкость.
-Я был уверен, что Вы поймёте меня правильно. Разговаривал предварительно с заведующим. Ещё позвоню, уточню дату. Думаю, не откажет. Скажу по секрету Вам: Мы с ним вместе учились в институте. Немного подождёте в коридоре. Света проводит Вас. А я оформлю направление, хорошо?
— Спасибо огромное! «Вы всегда ко мне внимательны», — говорил Вербов, прощаясь с Карамовым.
Лилю новость воодушевила и обнадёжила. Знала она, что в последнее время сердечко беспокоило мужа. Не забывала оставлять на ночь лекарство на столике возле кровати.
— Одному, конечно, нежелательно ехать. Надо же, чтобы кто-то показал на месте, где что находится. Такси-то до больницы довезёт… а там, пока сориентируешься, найдёшь вход, потом кабинет врача… Точно, инфаркт заработаешь, — рассуждал Георгий Павлович спокойно, и сам удивлялся своему спокойствию. Впрочем, так было всегда после общения с понимающим тебя человеком. Казалось, всё должно пойти как по маслу.

— Нечего над этим ломать голову. Поедешь с соцработником. Счастье, что наша хамка в отпуске. А Люся относится к тебе с уважением. Она всё сделает, как надо.
— А ты не хочешь посчитать, в какую копеечку станет такая поездка, то есть такая услуга – «сопровождение»? – Возмутился муж.
— Мы сэкономим на продуктах и на том, что в твоё отсутствие ей не нужно будет приходить. Значит, и на её визите. В общем, поедешь с ней. Договоримся, что и забирать из больницы будет она.
— Если будет кого забирать после операции, — пробурчал Георгий Павлович. А Лиля стала укладывать рюкзак.
— Карамов должен сегодня или завтра утром позвонить и сообщить, когда можно ехать, сказал он жене, пошёл в другую комнату, включил телевизор.

Карамов позвонил на следующий день и сказал, что завтра можно ехать.
— Спасибо огромное! Извините, а Вы не говорили врачу… Ну, что я – слепой? – Зачем-то спросил Георгий Павлович. После некоторой паузы, Карамов удивлённо заметил:
— А зачем? Нет, не говорил. Я же Вас направляю не к окулисту
— Извините, я сам не знаю, почему об этом спросил, — растерянно проговорил Георгий Павлович, и они оба засмеялись.
— Зовут его Семён Семёнович. Запомнить легко. «Желаю удачи, и жду Вас», — сказал Карамов и попрощался.
— А давайте, поедем на автобусе. Это будет немного дольше, но зато дешевле, — предложила Люся.
— Вряд ли так получится дешевле. Я должен ещё оплатить время сопровождение, — ответил Георгий Павлович. Люся подавленно промолчала.
— в тот кармашек, где твой радиоприёмник, я положила шоколадку для Люси, — прошептала на ухо жена. Потом обняла его, и почувствовала, как защипало в носу.
— Береги себя, — тихо сказала она, провожая.

Да, скоро у них Золотая свадьба… Для кого-то – это важное событие, а для них… Вся жизнь теперь состоит из серий: «Чем дальше, тем страшней». Лишь бы с операцией всё обошлось, — почти набожно подумала Лиля.
Водитель такси узнал его, поздоровался, открыл перед ним дверцу:
— Всё в порядке? – Весело спросил он и предложил положить рюкзак на переднее сидение.
Люся сидела рядом с Георгием Павловичем и внимательно изучала карту.
— Как было бы здорово, если бы Вы, Люся, остались работать с нами. Мы с Лилией Фёдоровной так устали от хамства Вашей коллеги, что с содроганием вспоминаем о её возвращении, — заговорил Георгий Павлович с девушкой. Он говорил, скорее всего, для того, чтобы отвлечься от мыслей о предстоящей операции. Но тут Люся прямо-таки огорошила его:
— К сожалению, это уже невозможно, потому что я дорабатываю последние деньки. Оказывается, не дано мне обдирать и без того обездоленных людей, навязывать им свои услуги и вымогать за них оплату. Знаете, как ужасно выслушивать упрёки от начальства, вроде тех, что, мол, ты, Людмила, не зарабатываешь на Кориневой, на Зиновьевых.

Кстати, успели и о вашей семье напомнить. Я говорю: Может, мне сломать тросточку Георгия Павловича, чтобы он не мог выйти самостоятельно из подъезда? А то с тросточкой ведь и до ближайшего магазина может сам дойти. Что ещё сделать? Кто задумывается над тем, что многие инвалиды, пожилые люди месяцами не выходят из дома. А теперь, если решится дойти с соцработником, например, до аптеки, должен оплатить не только лекарства, но и время, потраченное на дорогу до той самой аптеки. А иногда и до аптек. Понимаете, Георгий Павлович, я же радуюсь, когда вижу людей самодостаточных, самостоятельных, да ещё талантливых. Вижу, в какой именно помощи кто нуждаются, и готова помочь. А мне предлагают стать роботом, и на людей, которые нуждаются в помощи, смотреть как на идиотов, как на скотину, у которой могут быть только скотские потребности. Ненавидят же наши заведующие, конечно, в первую очередь, людей образованных, и вновь принятым соцработникам изо всех сил внушают, что эти люди – скандалисты, требовательные и конфликтные, и твоя задача номер один: ставить их на место, «не баловать», «не прирастать» к этим старикам и старухам… Иначе, сядут тебе на голову. Они, Георгий Павлович, боятся того, что могут сложиться вполне нормальные, человеческие отношения! «Не прирастайте!» — надо же было додуматься до такого цинизма! В общем, пусть другие, кто… — Она вздохнула, не окончив фразы.

Всё это Георгий Павлович знал. Но не знал, что пожелания чиновников давно стали жёсткой установкой для работающих в системе соцслужбы. Не мог понять, почему одни увольняются, а другие настолько загружены работой, что могут оставить того, кого должны вовремя обслужить, без куска хлеба. Мало того, все виды услуг стремительно дорожают. Вспомнил, как один высокий чиновник, с высокой трибуны, призывал регионы зарабатывать на свои социальные программы самостоятельно. Те же, к кому обращались, всё поняли буквально, то есть зарабатывать надо на инвалидах. Ну, правда! За что им, уродам, платит государство пенсию? Вообще-то, если выдумывать разные масштабные проекты, можно, прикрываясь инвалидами, чувствовать себя абсолютно свободным и – тут уж, вольному воля! Делай, что хочешь! Рули, куда пожелаешь!
Понимал он, что инвалиды давно стали заложниками системы, которая, по сути дела, стремительно разрушается. Инвалида, если пожелают, могут опустить ниже самого низкого плинтуса. Или же, опять-таки, если пожелают, могут снабдить крылышками, назвать ангелом, ангелочком и – возвысить, поднять выше облаков. А иногда такие приёмы просто-напросто бывают кому-то выгодны. Выставишь инвалида ущербным и – пожалуйста, — сам выглядишь абсолютно безупречным, возвышенным. А если ещё извинишься перед этим недочеловеком, то назовут тебя толерантным. Ну, когда бы и где наградили ещё таким эпитетом?

— И куда же Вы теперь, Люся? Может, не стоит торопиться, — задумчиво проговорил Георгий Павлович. На что она решительно ответила:
— Думаю, поторопиться как раз следует, пока не потеряла себя, не разрушила собственную душу. А что касается, — куда? Знаете, лучше мыть подъезды, чем жить с таким грузом мерзости, которой от тебя требуют.
Некоторое время ехали, молча. Водитель покрутил радиоприёмник, и зазвучала знакомая песня: «Под небом голубым есть город золотой…»
Люся помогла Вербову рассчитаться с водителем и вернула бумажник. Вдруг водитель протянул Вербову триста рублей.
— Держите, это лишние, — сказал он, на что Вербов сразу отреагировал:
— Как? Я, когда заказывал…

— Ну, мало ли… Ошиблись, — перебил его водитель. И добавил:
— Звоните, Георгий Павлович, когда назад поедете! Пока!!!

— Блин с припёком!

Неужели я ошибся? Или что-то не понял? – Воскликнул Вербов, когда вышли из машины.
— Вы не ошиблись, Георгий Павлович! Ну, просто, он решил вернуть половину. Знаете, когда мы разговаривали, по-моему, он всё слышал.
— Пожалел, значит, слепого, — сказал Вербов.
— Зря Вы так, — укоризненно заметила Люся. Он промолчал. Про себя подумал: «Что делать? Не привыкло наше поколение что-то принимать так просто».
Кабинет Семёна Семёновича находился на втором этаже. Они долго шли по бесконечному коридору, останавливались, уточняли, правильно ли идут? Их сопровождал навязчивый запах лекарств, моющих средств и влаги.
Семён Семёнович разговаривал по телефону. Когда они вошли, он жестом указал на ряд стульев возле стены
— Так-так, с чем пожаловала? – Бросив трубку, улыбаясь и подмигивая, обратился он к Люсе. Она поднялась и, молча, положила перед ним небольшую папку.
— Так-так, не сама, значит, а батя захворал, да?

Люся посмотрела на Вербова, и он почувствовал и понял её взгляд: Пора всё объяснить.
— Семён Семёнович, Вам относительно меня звонил доктор Карамов. Ну, по поводу операции…
— Ну и что? Что прикажешь, дед? У тебя, что – с ногами проблемы?
— Почему? – Всё больше теряясь, ответил Вербов вопросом на вопрос.
— Почему. А по кочану! Я же вижу: Мало того, что в руке палка, так ещё за дочку ухватился, как чёрт за грешную душу!
— Я – слепой, уже начиная раздражаться, ответил Вербов. Он отлично знал, что нельзя раздражаться, нельзя ни слова сказать в свою защиту! Перед ним человек, в руках которого его жизнь. И Люся – тоже. Она всё понимала. Скажешь не то слово и – прощайте! Вон отсюда! Оба они знали, что лучше не объясняться, лучше промолчать, что бы ни говорил Семён Семёнович. А Семён Семёнович бегло просмотрел бумажки, злорадно засмеялся и сказал:
— Карамов-Карамов! Всё такой же сентиментальный дурачок! Филантроп! Вспомнил я, что он тут говорил про тебя, дед! Какой ты умный да образованный! Может, ты ещё и голубых кровей, а? Сейчас это модно!

— Нет, мои родители были крестьяне, — всё-таки не сдержался Вербов.
— Оно и видать, — буркнул врач, решивший, что последнее слово должно быть за ним. Он поднял трубку:
— Зоя, зайди!
В ту же минуту в кабинет вошла женщина средних лет.
— Как там, в двенадцатой места освободились?
— Да, Семён Семёнович, — робко ответила женщина.
— Займись! – Сказал врач, указав на Вербова и Люсю.
Женщина, как оказалось, была сестрой-хозяйкой. Проводив их до палаты, она сказала:
— Сейчас бельё принесу. А вы пока располагайтесь.
«Обращается на «Вы». Не то, что этот Семён», — подумал с уважением Вербов о сестре-хозяйке.
В двенадцатой палате пустовали три кровати. А ещё на трёх возлежали небритые мужики. Вербов поздоровался, на всякий случай, довольно-таки громко. Двое ответили на приветствие, почти одновременно:
— Здорово…

Третий невнятно промычал, и Вербов решил, что третий мужик, видимо, глухонемой. Он даже немного обрадовался, потому что инвалиды, чаще всего, не бросают друг друга. Существует в таких ситуациях что-то вроде инвалидного братства.
— Люся, я переоденусь, пожалуй, пока принесут постельное бельё, – решил он
— Хорошо, Георгий Павлович. Я пока посмотрю, что и где расположено, а потом покажу Вам.
Люся вышла. А Вербов стал поспешно стягивать с себя дорожную одежду.
— Дочка? – Спросили из угла возле окна, причём, с ударением на последний слог. Вербов чуть ни засмеялся, впервые слыша такое произношение. Ответил:
— Нет, не дочка. Помощница.
-А звать тебя как: — Спросил второй голос. Вербов подумал: Чем проще, тем лучше, и ответил:
— Гоша.

Первый голос откомментировал:
— Как в кино, бля!
Вошла Зоя:
— О, уже переоделся! Готовенький! А девочка где?
— Сейчас подойдёт, — сказал Вербов. Зоя ушла.
Через минуту в дверь постучали. Из-за двери послышался голос Люси:
— Можно?
— Заходи! Чё спрашиваешь! – Сказал второй голос.
— Люся, по-моему, здесь два комплекта белья, да? – Шёпотом спросил Вербов, трогая сложенные простыни.
— Может, Зоя ошиблась, — предположила Люся. Но у него было другое предположение:
— Возможно, второй комплект для того, чтобы поменять постель сразу после операции.
Так они шёпотом обменялись предположениями, и вышли в коридор.
— Я уже всё разведала, — сообщила Люся.
— Знаете, Георгий Павлович, здесь даже буфет недалеко, и он сейчас работает. Если что-то нужно Вам… Умывальник и туалет тоже близко к Вашей палате.
Люся, не спеша, показывала Вербову всё, даже крючки для полотенца. Показала, как пользоваться жидким мылом. «Всё весьма цивильно», — с удовлетворением отметил Вербов. Они дошли до буфета, взяли бутылочку минералки без газа.
— Я столько времени отнял сегодня у Вас, Люся. Извините, хотел спросить: Какое впечатление произвели на Вас мои сопалатники?
— Относительно времени, не волнуйтесь. Мне некуда больше спешить. А соседи… Вы тоже меня извините, но, мне кажется, один из них немой. Ну, возможно, и глухой. Не знаю.

— Я тоже предположил… А Вы как определили?
— По-моему, он указал жестом на другую кровать, на ту, которая рядом с Вашей. Может, Ваша уже была занята?
— Гуляем?! – Услышали неожиданно они за собой уверенный голос Семёна Семёновича.
— Да вот, что-то вроде экскурсии, — смущённо ответил Вербов.
— А ты что, не переоделась? Не во что, что ли? Пойди к Зое. Она тебе что-нибудь найдёт. Тапки там какие-нибудь, халат. Ну, живей! А то она скоро уйдёт!
— Да Люсе уже надо ехать. Далеко добираться-то, — робко заметил Вербов. И вдруг… Семён Семёнович так заорал, что в голове у Вербова зазвенело.
— Куда ехать?! Кто тебе сказал, что ты можешь здесь находиться один?! Кто тебя, слепого, должен водить в туалет?! У меня нет для тебя здесь специальной няньки! Понял?! А ты? Куда ты собралась, а?! – Переключился он на Люсю. Вербов, совершенно обалдевший, стоял, ничего не понимая. Ничего не придумав, он сказал:
— Понимаете, Семён Семёнович, Люся на работе. Она – наш соцработник. Я вполне самостоятельный человек. Люся мне всё показала, и мне не нужны никакие специальные няньки.
— А ты понимаешь, что я тоже на работе, и поэтому отвечаю за тебя! Ты можешь здесь находиться только с сопровождающим! Что ещё непонятно?!

— Ну, семён Семёнович, я же приехал на операцию, — попробовал продолжить объяснение с врачом Вербов.
— Ну и что дальше?! Может, я обязан сопровождать тебя в туалет и всё прочее?! Знаешь, ты тут свои порядки не устанавливай, понял?! Или она остаётся, или ты собираешься и – вперёд! С ней на пару! Усёк? Я не намерен здесь до ночи тебя караулить! Решай!
Врач быстрыми шагами направился в свой кабинет.
Всё, что угодно, мог предположить Вербов, но с тем, что в больницу не берут инвалида без сопровождающего… С этим столкнулся впервые. Да ещё как столкнулся, блин с припёком! Что же делать? Ещё и переоделся, как последний идиот! Он, молча, ругал себя, на чём свет стоит! И перед Люсей ужасно неудобно.

— Георгий Павлович, давайте я провожу Вас к нему в кабинет, а сама не буду заходить. Может, я его раздражаю, — предложила Люся. А что? Уже нечего терять. Надо попытаться ещё раз поговорить. Он постучал, резко распахнул дверь кабинета и, воображая, будто вдруг прозрел, твёрдым шагом вошёл. Помня, где находятся стулья, уверенно двинулся в ту сторону, сел. Заговорил тоже, как можно непринуждённей. Хотел закинуть ногу на ногу, но подумал, что это уже слишком:
— Семён Семёнович, я ведь не в первый раз в больнице. Думаю, что сумею попросить, если понадобится помощь. Но, вряд ли буду в ней нуждаться двадцать четыре часа в сутки. Почему Вы не верите?
— Дед, ты за кого меня держишь? Думаешь, что ты здесь самый умный, да? Существует порядок, и я не намерен его нарушать! Ты, когда собирался сюда, о чём думал? На что рассчитывал? Можешь жаловаться, куда угодно! Я не боюсь! В операции тебе не отказано, так? Дополнительное место для твоего сопровождающего в палате выделено, так?
— Ну, может быть, какой-то выход, всё же, можно найти? – Упавшим голосом спросил Вербов. Он презирал себя в эту минуту, чувствовал себя настолько униженным, что ещё немного и… слёзы обиды были уже совсем близко.

— Послушай, дед! Ну, я же не зверь какой! Давай договоримся так: Я до утра тебя оставляю! Пусть девица катится ко всем чертям! Но утром должна здесь быть как штык твоя жена! Понял?!
— Понять-то я понял, но… Какой смысл?
— Как это, какой смысл? Пусть она с тобой возится: Пусть кормит, водит в туалет… Ну и всё такое!
— Смысла нет, Семён Семёнович, потому что моя жена тоже абсолютно незрячая. Да.
— Ну, и что ты мне тогда голову морочишь? Надо было правильно жениться, дорогой! В таком случае, разговор окончен! Привет филантропу!
Такси ждали недолго. Он обнаружил пропущенный звонок от Лили. Люся подавленно молчала, а он испытывал чувство невероятного стыда. Перед ней тоже. Он уже своё прожил. А каково ей? Такой ещё молодой, совестливой и сострадающей? По её голосу Вербов понял, что Люся плакала. Наверное, пока он был в кабинете Семёна.

— Да, блин с припёком! Вот так операция! — Первым заговорил в машине Георгий Павлович.
— Люся, Вы простите меня! Всякое случалось уже, но такое, честное слово, — впервые.
— Выто в чём виноваты? – Ответила Люся, почти шёпотом.
— Долго лежали в больнице-то? – Спросил водитель, и сам же себе ответил:
— Теперь ведь долго не держат. От силы неделя. А то и деньков пять.
— Действительно — не держат, — подтвердил Вербов.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *